Физрук

— Ведь плакать хочется, когда посмотришь, что у нас носят… Все серое и черное, крой скучный… Совершенно непонятно, что за человек перед тобой, а ведь одежда отражает характер своего владельца и напрямую влияет на настроение человека… А хорошее настроение — это залог высокой производительности труда…

— На Западе все носят яркую одежду, подчеркивающую характер и все такое прочее, — тоном провокатора сказал я, — но ведь они же там все индивидуалисты, а в Союзе — коллективисты!

— Ну и что⁈ — вскинулась моя собеседница. — Коллективизм должен выражаться в делах, а не в одежде! Коллектив складывается из индивидуальностей!

— Так может покупать у буржуев их одежду и не мучиться?

— Ну иногда к нам попадают те же американские джинсы, например… Стоят от ста восьмидесяти и выше… Ну и что в этом хорошего?.. Некоторые готовы душу заложить за штаны, которые в Америке шили когда-то для скотоводов… Неужели мы не можем придумать, что-нибудь свое, такое же красивое, но отражающее нашу историю и культуру⁈

— Можем, наверное, — пожал я плечами. — Только дело ведь не столько в красоте, сколько — в низкопоклонстве перед Западом… Не за синюю тряпку люди выкладывают целую зарплату, а за пришитый ярлычок с иностранными словами…

— В том-то и беда, — понурилась Вершкова, но тут же воспрянула. — Бороться с этим трудно, я понимаю, но можно!.. Если наши фабрики станут выпускать красивую и разнообразную одежду, мода на заграничные шмотки кончится сама собой…

Спорить я не стал, хотя прекрасно знал, что попыткам заменить отечественными брендами забугорные не одна сотня лет. И те, кто пытался сделать это, неизменно проигрывали. Зачем зря расстраивать девушку, тем более, что эта страстная защита права советского человека одеваться лучше иностранцев, говорит о том, что ее действительно используют втемную. Впрочем, мои психологические эксперименты еще ничего не доказывают. Может, она передо мною комедию ломает? Ведь кто-то же сообщил Рогоносцу о том, когда, на каком поезде и в каком вагоне я еду в Москву?"

"Разговор наш иссяк и каждый вернулся к своему занятиям. Я углубился в чтение, а Маша продолжала чиркать в своем альбоме. Потом меня сморил сон. В поезде всегда хочется не только есть, но и спать. Маша разбудила меня к полудню. Поезд стоял. Мы прибыли в Казань. Я решил выскочить и купить что-нибудь к обеду. Спросил у проводницы, сколько будет стоять поезд и, натянув ботинки, а поверх футболки — олимпийку, схватил кошелек. У меня запасе было еще пятнадцать минут, так что не торопясь я направился к вокзальному буфету.

Разумеется, здесь была очередь. А часы «Слава» так и остались в купе, на обложке книжки Диккенса. Я прислушивался к объявлениям, которые звучали в громкоговорителях.