Физрук-10: назад в СССР

— Скажите речь! — попросил кто-то, и мне показалось, что — Переведенский.

— Ага! Давайте! — подхватили дети своими писклявыми голосами.

— Толкни речугу! — поддержала их Тельма.

— Прошу вас, товарищ Третьяковский, — проговорил Ортодокс и с полупоклоном указал мне на кафедру.

Ну что ж, не зря же ее здесь поставили, решил я и втиснулся в деревянный, поставленный на попа ящик без задней стенки, оперся локтями.

— Не скажу, что потрясен, — начал я, — хотя, конечно, мне чертовски приятно услышать столь лестную оценку своему скромному труду, особенно — от молодого поколения. Ведь если бы детишкам моя писанина была бы неинтересна, вряд ли бы они сюда поперлись, — я понимал, что говорю что-то не слишком подходящее случаю и попытался как-то выкрутиться из положения. — Наше время не балует философов вниманием и лаской публики, особенно если они сочиняют не модные теории, типа экзистенциализма, а на самом деле пытаются разобраться в процессах, происходящих с человечеством.

Скрипнул стул, с которого вдруг поднялся майор милиции. Багровый от напряжения, он вдруг поспешил покинуть наше высокое собрание. То ли — в сортир приперло, то ли — по какой иной причине. Я не стал долго ломать над этим голову и продолжал:

— Лет пятнадцать назад я принес в редакцию одного столичного журнала свою первую статью. В общем — ничего путного, — я тогда слишком увлекался Кьеркегором, — но высказанные в ней идеи противоречили некоторым положениям марксизма. Редактор журнала отверг статью с ужасом. Не потому, что она так уж плохо была написана, а потому что в ней не было ни одной цитаты из философских трудов Сталина. Эйфория Победы быстро выветривалась, наш вождь жаждал новых побед, но ему негде было приложить свои усилия, кроме как на внутреннем идеологическом фронте? Какая там философия! Надо было либо пересказывать своими словами чужие труды, либо кого-нибудь клеймить и опровергать. Будучи человеком слабым, я не хотел выбирать ни того, ни другого и поэтому вынужден был на много лет заткнуться. Ну вот благодаря любезному предложению члена-корреспондента Переведенского я смог выразить ряд занимавших меня мыслей, чем, надеюсь, порадовал всех присутствующих.

В зал быстрым шагом вошел милиционер — надо думать, один из подчиненных майора и, приблизившись к вышеупомянутому членкору Переведенскому, что-то прошептал ему на ухо. Хозяин «Гнездовья» бросил красноречивый взгляд на Ортодокса.

— Прошу прощения, уважаемый товарищ философ, — проговорил тот, поднимаясь, — мы вынуждены вас покинуть. Срочное дело.

Я отошел от кафедры и тут же меня окружили детишки и стали совать напечатанную в местной типографии брошюру с моим «Процессом». Пришлось раздавать автографы.