Филькина круча

Наташа хотела встать с дивана, но рука случайно коснулась лежащей рядом пустой полторашки. Пластиковая бутылка упала и с тупым тарахтящим бряканьем покатилась по голому полу к ножке детской кроватки.

За деревянными рейками зашевелилась Настя. Наташа спокойно подождала, пока дочь снова затихнет. Рядом с кроваткой молчаливо грустила лошадка Бори. Белые яблоки на ее коричневой шерсти светились так ярко, что Наташа скорее отвела от них взгляд. Задние ноги лошади просели от перевозимой ежедневно детской тяжести, и казалось, что бедное животное готовится сесть, но никак не может. Меховой глаз с пластмассовыми черными ресницами уставился на Наташу. Она подумала, что это, наверное, тяжело вот так – не иметь возможности хоть когда-то закрыть глаза и не смотреть на то, что происходит вокруг.

У кроватки валялись кубики с прокусанными углами, голые куклы-инвалиды и ворох конфетных оберток.

Настя снова завозилась в кроватке. Потом она перевернулась на спинку, а Наташа уставилась на дочь. Подходить не было сил. Как же хотелось, чтобы она не заплакала. Но Настя и так редко плакала. Даже когда просыпалась ночью, она просто открывала глаза и смотрела перед собой, обычно ее взгляд утыкался в потолок. Наташа, стараясь не шуметь, прилегла на диван и нащупала взглядом то место, куда смотрела дочь. Два коричневых растекшихся пятна на пожелтевших потолочных обоях. Может, это когда-то кто-то бахнул шампанским на праздник, выпуская наружу задорный фонтан пузырьков? Хотя какое, на хрен, шампанское, кроме забродившего пиваса в этой квартире уже давно ничего не бывало.

Маленькие пальчики, выглядывающие из розового рукавчика, потянулись к пятну. Наташа повторила за дочкой движение, точно синхронистка, но рука ее, не продержавшись и нескольких секунд, грузно шмякнулась о диван. Наташа прикрыла глаза. Как хорошо, что дети мало что выносят из детства. Большинство их воспоминаний всегда можно объявить выдумкой, фантазией, игрой воображения, не более. Да, голову можно обмануть, а тело?

Наташа не вспомнит ни единой фразы, услышанной в детстве во время скандала родителей, но ощущения – да. Как и нечеловеческий отчаянный визг в ванной, вырвавшийся из ее рта под шум льющейся из крана воды, чтобы заглушить крик отца на мать. А потом уже в спальне, у зеркала. Она не помнит ни одежды, ни лиц, ни глаз – ни своих, ни материных, но до сих пор чувствует, как от резких движений рук дергается ее голова и кожа саднит от слишком жесткой расчески и рвущихся непослушных волосинок в косичке, потому что их никто не желает лелеять, беречь, распутывать.

Или щеки. Они помнят жжение от мороза и противную пленку гусиного жира, которым их грубыми, раздраженными движениями смазывала мама. Или вот кисти рук.