Филькина круча

Голос его звучал тихо, уверенно и нежно, как никогда прежде до этого.

– Цветущим садом сразу после дождя.

Марина улыбнулась в ответ. Антон медленно поднялся на локтях, а потом сел рядом с матерью на мокрую траву. Марина смотрела на сына, на умытые водой черные стволы деревьев и мягкого золота листву, на влажную волну шиферных крыш окруживших их домиков, на вздыбленные волосы, тянущиеся антеннами к небу, уставившихся людей – и вдруг засомневалась в четкой грани между жизнью и смертью. Она ясно поняла, что все есть одно и что делить эти две возможности пребывания невероятно глупо.

Марина придвинулась ближе к Антону и положила руку ему на плечо.

– Я видел его! – Антон взял ее за руку.

– Джексона, мама! Представляешь, он готовился там на сцене к концерту, и это было чертовски зажигательно!

Мысль позвонить ей пришла ему из влажного мрака ночи, опутавшей черные стволы Филькиной кручи. Он сидел в своем стареньком «ситроене» на окраине рощицы и скользил взглядом за стекающими каплями на лобовом стекле. От каждой дождинки отражался желтый свет фонарей, и казалось, что какой-то божественный шутник швырнул на машину горсть бриллиантов. Здесь, в узком свороте за школой, не было слышно шума большой дороги. Да и не ходил тут никто. Единственными свидетелями безобразного одиночества любого существа, забредшего в этот тупичок мира, были кривые сосны с осинами да сама Филькина круча – круглый несуразный домик, бог знает для чего тут торчащий. Может, как раз для этого? Выслушивать болтающиеся, как старые гайки в жестяном ведре, навязчивые мысли в головах тех, кто оказался здесь и кто хотел поскорее от них избавиться.

А с другой стороны, если ей не звонить, то все останется как есть. Ему этого, в принципе, было достаточно. Он не переходил грань дружеского общения, да и до дружеского, честно говоря, оно мало дотягивало. Ему было просто приятно с ней разговаривать. Причем не на ее сеансах – она как-то обмолвилась, что работает психологом, – а так, как говорят два совершенно незнакомых человека, которых свел необычный случай и которым от нервного перевозбуждения хочется рассказать другому самое сокровенное, что не осмеливаешься вытащить при родных или друзьях. Может, как раз это отсутствие социальных связей и вытекающих из них ожиданий от собеседника рождало в них подлинную близость? Близость, которая не подвергнется ничему болезненно-удушающему в будущем, а потому приобретает особый, наиболее глубокий характер. С таким человеком можно говорить совсем как со священником. И поскольку ты не сблизишься с ним в реальной жизни, то сильнее обнажаешься перед ним в моменте, ибо ваша близость здесь и сейчас свята, и вы образуете одно на двоих.