Феникс

В зиму те места довольно суровы, поэтому затягивать с отплытием нет никакого резона, нужно обустроиться до наступления холодов.

Вот он. Высокий, статный, движется так, словно все время настороже и готов к нападению. Походка уверенная и мягкая одновременно, ну да, чисто котяра матерый и жизнью битый. Такого враз не срубишь, а, глянув, предпочтешь отойти в сторону, потому как опасностью от него веет за версту, и лицо безобразное тут вовсе ни при чем. Хм… А ведь не такое уж и безобразное, оно скорее… Растерянное. Эвон встал при входе, быстро осмотрелся и прямиком к ней. Что это? Походка. Она словно изменилась. Руки собственной жизнью живут, эвон пистоли ощупал, потом отдернул кисти да губами зашевелил, словно самого себя ругаючи. Тут и недовольство на челе легко различимо. Горе у нее, а вот глядючи на него, едва не прыснула, насилу сдержалась, но уголки губ все же слегка дрогнули. Заметил. Покраснел, словно девица. Ой, а чего это у нее щеки-то горят и сердечко забилось часто-часто? А в груди какой-то холодок прокатился…

— З… Гхм. Здрава будь, боярышня.

— И тебе… кхм… здравствовать, Добролюб. — Надо же, и у нее в горле перхает. Да что же это сегодня такое творится-то?! А то и творится, что слова прадеда из головы не идут. Нешто правда? Да, похоже, что-то такое есть.

— Мне мои хлопцы сказывали, искала ты меня. Так я вот… Ну… Внимаю.

Эвон даже растерялся. Интересно, он себя боится или ее? А может, о приличии печется, чтобы молодка глупостей каких не наделала по неопытности своей?

— Присел бы. Разговор к тебе имеется, а так только голову задирать.

— Не по чину мне рассиживаться с тобой за одним столом.

Вообще-то доля истины в том есть, и немалая, но с другой стороны, говорить приходится громко, так что и посторонние уши слышат. А к чему посторонним внимать то, чего они слышать не должны? Виктор все прекрасно понял, да и первые мгновения растерянности уж прошли, поэтому он легко согласился с требовательным взглядом и присел. Его дело — упредить. Не прислушалась — что ж, баба взрослая, мать уж, так что свой разум имеет. Да и чего ей, собственно, опасаться досужих разговоров, эвон за спиной стоят два дюжих холопа при оружии, эти честь госпожи соблюдут.

— Слушаю тебя, боярышня. — Ну, слава Отцу Небесному, хоть голос подчиняться стал, хотя холодок из груди никуда не делся.

— Не ведаю, слышал ли о том, что с мужем моим приключилось.

Как не слышал. О том уж сколько времени Астрань судачит, новость — уж и не новость, а так, старая сплетня. Не сказать, что он обрадовался тому известию, но и воспринял равнодушно. А с чего ему горем убиваться или сочувствием проникаться? Любви промеж них отродясь не водилось.