Федор Годунов. Стылый ветер

Испуганно ржали лошади, нервно переступая копытами по пропитанному кровью снегу, сноровисто шастали воины, сноровисто грабя убитых и добивая раненых, показались из леса стрелки с надетыми на пищали байонетами.

— Вижу и вы там управились, Фёдор Иванович, — направил коня в мою сторону Подопригора. — А то, вернулось сюда несколько всадников. Так вместе с остальными в землю и легли.

Я лишь головой покачал, не сводя глаз с тел в красных кафтанах. Это что же выходит, Шуйский для моей поимки сотню стремянных стрельцов не пожалел? Личную царскую охрану, сопровождающую его во всех его поездках, в бой кинул. А мы эту сотню смогли уничтожить. Дела!

— Много воинов полегло?

— У меня с десяток, — сразу помрачнел полусотник. — И у Порохни десятка два погибли. Они как в засаду попали, обратно вырваться попытались, даром, что мы всю дорогу деревьями завалили. Вот и пришлось ему им в лоб встречать. Хорошо, что прорвалось совсем мало, иначе бы не сдюжила его полусотня. Добрые бойцы нам достались, — в голосе Якима проскользнули уважительные нотки. — Ну, ничего. Всадников наберём, — глаза Подопригоры азартно загорелись. — Столько добрых коней с боем взяли! Теперь можно и мне, и Порохне свои отряды до полной сотни добрать.

Кому что, а Подопригоре — кони главное. Но тут он прав. Это, пожалуй, самое ценное из доставшейся нам добыче. Хотя, ещё сотня пищалей, что у стремянных была, тоже очень хороший приз. Огненного боя мало не бывает.

— Нужно уходить отсюда, Фёдор, — подъехал к нам Порохня. — Яким, конечно, всю округу обрыскал, но вдруг ещё где царский отряд прячется.

— Москва недалече, — согласился с воеводой Подопригора. — Если хотели тебя схватить, оттуда тоже отряд навстречу выйти должен.

— Соберём трофеи и сразу уйдём, — не стал спорить я. — Ломоть где? Тоже убили?

— Сбёг твой, Ломоть, — весело оскалился Подопригора. — Вот же. Скользкий как налим. Так просто и не ухватишь! Как понял, что дело их проиграно, с коня соскочил и в лес. Не догнали.

— Жаль, — покачал я головой. — Очень мне с ним побеседовать хотелось.

— Так с боярином побеседуй, пока он ещё живой, — пожал плечами полусотник.

— С каким боярином?

— Да вон у обочины лежит, — хмыкнул Яким. — Это тот боярин, которого мне Тараско вместе с твоим Ломтём из Серпухова выпустить попросил. Я ему в сече живот пропорол. Лежит вон теперь, смерти ждёт.

Долгоруков? Ну, хоть какая-то удача!

— Мне бы с ним без лишних глаз побеседовать, — покосился я на Подопригору. — А то он знает кто я. Как бы перед другими не выдал.

— Как скажешь, Фёдор Иванович, — скривил полусотник губы в ироничной улыбке.

Боярина шустро оттащили в сторону, и бросили прямо в снег возле дороги, предварительно обыскав.

— Ну, здрав будь, Андрей Григорьевич.