Фаворит. Том 1. Его императрица

Ушаков имел пакет от Сенявина к Долгорукому, а Прошка дел никаких не имел и поэтому решил прогуляться по городу. Вышел за форштадт – длинная дорога тянулась к северу (даже страшно подумать, как далеко отсель до родимой Соломбалы), недалече дымил костерок. Возле него расположился маркитант. С ним две турчанки. Босые, но с браслетами на ногах, а ногти на пальцах рук и ног покрыты вишневым лаком. Только сейчас Прошка заметил, что юная пленница, совсем еще девочка, едва сидит на земле, клонясь, как надломленный стебель. Наконец она ничком сунулась в траву, а мужик накинул на нее суровую тряпицу. Накинул так, будто хоронить собрался.

– Где ты их достал? – спросил Прошка.

– Туточки… женки янычарские. Брошены.

– А куда их тащишь, брошенных?

– До Белева, что под Тулою, сам-то я из тех краев буду.

– А на что они тебе?

– Барин велел. Жена, вишь ты, рано состарилась, ажно зубы все выпали. Так он меня послал. Хочу, говорит, турчаночку молоденьку… Одна-то ничего, доберется, тока плачет. А эта хворенька! Ежели пожелаешь ее, так за пять рублев уступлю… бери!

– Как зовут ее? – полюбопытствовал Прошка.

– Бормотала она… Камертаб вроде. Шут ее знает!

Парень испытал страшную жалость к этой девчонке.

– Помрет в дороге… Пять рублев, говоришь?

– Ага. Мне без прибыли домой как же явиться?

Прошка попросил маркитанта отойти для расчета в сторонку. И там, подальше от костерка, быстро набил мужику морду, так что и встать тот не мог. Потом подхватил больную турчаночку на руки и, удивившись легкости ее тела, понес обратно – к пристани…

– Федя, – позвал он с палубы, над люком стоя.

– А! – отозвалось из корабельных низов.

– Ступай на дек. Глянь, что я достал.

– Поднимись. Сам увидишь.

Ушаков глянул на провисшую меж рук добычу.

– Сдурел ты, братец! На что тебе?

– Возись с ней… Эдакого добра тут хватает.

– Коли выхожу, так и оженюсь на ней.

– Веры-то она бусурманской.

– Вера, как и деньги, Федя, дело наживное.

– Ты прав. Но куда с ней теперь денешься?

– С собой возьму – в Азов.

– В казарму-то? А кто мне позволит янычарских баб из моря в море под русским флагом перетаскивать?

– Да ты, Федя, посмотри, какая она красивая…

Он откинул кисейный яхмак с лица, и Ушаков увидел чистый лоб, украшенный подвесками с жемчужинами, и черные глаза, обведенные гримом, – они глянули на него с испугом, а яркие губы силились улыбнуться. Ушаков спросил, как ее звать.

– Вроде бы Камертаб.

– Камертаб… Камертаб, – прошептала турчанка.

– Вишь? И голосок у нее приятный, певучий…

Ушаков сказал, что для него служба на флоте дороже всякого бабья, а Кинсберген не простит ему нарушения традиций флота.

– А кто этот Кинсберген? – спросил его Прошка.

– Голландец.