Фарфоровая жизнь

То-то папа удивится, когда придет домой!

– Что там было? – Тина прислушивается к звукам, которые спрятаны там, за музыкой. – Что-то грохочет, чужие люди кричат, и мама кричит, и потом кто-то идет к столу и ест их печенье, а наверху кричит мама. А чужак ест печенье, наливает себе чаю… Тина видит его туфли, начищенные до блеска. Она отчего-то знает, что нужно сидеть так тихо, как только можно. Чужаки не должны ее увидеть.

Вот чужой вышел из столовой, а Тина ощущает запах листьев из сада – они с мамой открыли окно, чтобы проветрить дом, потому что запах выпечки слышен даже наверху. И запах листьев, начинающих увядать, примешивается к запаху выпечки. Только осенью сад пахнет вот так.

И Тине уже холодно, она дрожит. Нужно представить, что она не здесь, а живет в том домике, который на блюде. Окно открыто, занавеска трепещет на ветру, а на подоконнике цветок в горшке. В том доме есть очаг, где на крюке висит котелок – совсем как на картинке из книжки о Буратино. И она может сейчас выйти из дома и поговорить с мальчиком, который гонит овец, а то и пойти вместе с ним на луг. Это здесь осень, а там лето, цветы и травы пахнут и кружат голову, и нет страха, нет опасности, нет чужих людей в начищенных туфлях, ничего нет, кроме нее и счастливой жизни, которую можно рассказывать как угодно долго, и реальность будет податливо меняться так, как она хочет. Овцы будут есть траву, а мальчик сыграет ей на свирели… Он же пастух, у него должна быть свирель.

И кто-то спускается по лестнице и разговаривает по телефону. У папы тоже есть такой телефон. А человек ест печенье и разговаривает с набитым ртом.

Но кто-то хватает ее за руку и тянет наружу, она больно ударяется головой о столешницу. И голова болит, болит все сильнее – разбей, разбей стекло, Тина! Это лишь картинка на стекле, разбей его, и картинка исчезнет, как будто ее и не было!

– Тогда получается, что и мамы не было. – Тина поднялась и подошла к крану. – Тогда меня тоже не было, и того, что было хорошее, никогда не существовало.

Она освежила лицо под струей прохладной воды, но голова болела все сильнее. Нельзя, нельзя думать о том, что произошло, нельзя смотреть!

Тина медленно поднималась по лестнице.

Вот столбик, который немного шатается, а эта ступенька тонко скрипит. И ступенек всего одиннадцать – семь, восемь, девять… Нет, нельзя туда ходить, нельзя думать, нельзя смотреть! Слушай музыку, Тина, слушай вальс Шопена – это сама весна, а осени в этом доме не было, и дома тоже не было! Слушай музыку, впусти ее!

– Десять, одиннадцать. Нет. Осень была, и все было по-настоящему.

Тина шагнула с последней ступеньки и открыла знакомую дверь.