Фарфоровая жизнь

Ни лиц, ни тем более ничьих имен или номеров телефонов она не запоминает, они просто не задерживаются у нее в памяти, исчезая очень быстро, но звуки, запахи и цвета всегда запоминаются накрепко. И этот запах вызывает у нее тревогу.

– Я багажник открою. – Маркович отстранил Тину. – Вася, глуши двигатель, что ли.

Василиса заглушила двигатель и вышла из машины, все еще сжимая в руке телефон. Маркович обошел машину и нащупал замок багажника. В его руках отчего-то металлическая монтировка, но багажник легко открылся.

– Звоните, девки, генералу. – Маркович даже присвистнул. – Потому что тут только он сейчас поможет, а больше никто.

Тина сделала несколько шагов и, прежде чем Василиса успела остановить ее, заглянула в багажник. Там лежало нечто, завернутое в несколько слоев полиэтиленовой пленки, которой в аэропорту пакуют багаж, но из кокона торчал край серой в горошек ткани.

Именно такое платье было на Елене Игоревне, когда она провожала Тину в поездку.

Тина отскочила, выбив телефон из руки Василисы, и он упал на бетонный пол, брызнув в стороны осколками пластика.

Реутов проснулся вдруг и какое-то время смотрел в потолок, не понимая, где находится.

Обрывки воспоминаний теснились в его голове, но целостной картины не складывалось: он понимал, что провел на этой чужой кровати какое-то время, но сколько именно, не знал. В памяти всплывает бледное лицо Сони с глазами, полными горя, и чей-то отчаянный шепот: вернись, Дэн, вернись ко мне! – это Инна, он чувствовал ее шелковистые ладошки, когда она держала его за руку, и слышал ее голос, но не мог, не умел вынырнуть из липкой шепчущей тьмы, в которую его затягивало, словно в водоворот. Он никак не мог выплыть, и только голоса близких, проникающие сквозь вязкую тьму, связывали его с тем внешним миром, где были все, кого он любил.

И сейчас он слушал тишину и понимал, что находится в больнице, в палате он один, а где-то там у него куча дел, и как могло получиться, что он, вместо того чтобы заниматься этими делами, застрял тут, непонятно. Он помнил морг, тело на столе – под яркими лампами влажно блестит вскрытая грудная клетка, и Петрович, распластавшись, лежит на полу, а рядом валяется стаканчик из-под кофе.

Отчего-то он это знал совершенно точно – может, потому, что у Петровича в груди две дырки от пуль, на его зеленой пижаме они заплыли темной кровью, и Петрович не мог выжить после таких ранений, никто бы не выжил. Что он хотел показать ему? Реутов помнит звонок и озадаченный голос Петровича в трубке, а Петровича озадачить могло немногое. И резкая боль в шее, почти в затылке, словно пчела ужалила, и мир померк.

А потом он увидел Соню, и почувствовал Инкины шелковистые ладони, и понял, что жив.