Фараон Эхнатон

 — Наверное, так…

Крестьянин бросился на колени перед Джехутимесом. Ваятель попытался поставить его на ноги, но тщетно. Этот костлявый крестьянин оказался очень тяжелым. К тому же сопротивлялся этому.

— Господин великий, — продолжал Ипи, чуть не плача, — скажи мне, ответь мне на мой один вопрос: почему мы, пашущие, возделывающие злаки, вскармливающие скот и посылающие наших детей умирать в далеких походах, должны дохнуть с голоду? Почему нет у нас земли, когда мы без нее не можем? Это все равно что жреца оставить без жертвенника, сапожника — без молотка, рыболова — без сетей.

— У вас должна быть земля, — сказал ваятель. — Это я могу обойтись без земли.

— Это правда! Это правда! — воскликнул крестьянин. — Наш фараон — жизнь, здоровье, сила! — говорил то же самое. Правда, давно говорил. Но мы не видим земли! Где она?

— Я завтра же навещу его светлость Туту, — пообещал Джехутимес. — Я скажу ему: вот крестьянин Ини, у него нет земли…

— Есть, но очень мало, — поправил его дотошный Ипи.

— Есть, но очень мало…

— Если стою на ней, то уж курице негде ступить.

— Я все это расскажу его светлости Туту. А потом я зайду сюда и передам его слова Усерхету.

Крестьянин достал, из дорожной сумки кусок грязного папируса. Протянул его ваятелю:

— Вот здесь все сказано. Это писал наш деревенский писец.

— Хорошо, Ипи, я оставлю твою жалобу у себя.

Крестьянин бросился целовать ваятелю ноги. Смущенный Джехутимес с мольбою смотрел на лавочника, давая понять, что ему неловко, очень тяжело.

— Почему же? — возразил лавочник. — Пускай Ипи изольет душу. Его не убудет, если поцелует ноги такому великому человеку.

Наконец Ипи встал, попятился к столику. Ваятель попросил вина: для себя и для Ипи. Выпив чарку, Джехутимес сказал лавочнику:

— Усерхет, мне надо поговорить с тобой.

— Где же мы поговорим?

Пока они обменялись этими словами, крестьянин исчез. Ваятель так и не понял: сам ли Ипи догадался или ему подал знак лавочник.

— Усерхет, сядь вот здесь, напротив меня. Так удобнее… Я пришел к тебе неспроста.

— Я слушаю, Джехутимес, внимательней, чем слушает ягненок зов своей матки. Я слушаю тебя так, как слушает прилежный сын наставления отца.

— Спасибо, Усерхет. Я пришел, чтобы сказать нечто и попросить тебя, чтобы сердце свое обратил к этому делу и сделал добро. Добро для человека, которого люблю. Ибо он мне как бы младший брат.

— О Джехутимес! — воскликнул лавочник. — Мне приятно слышать эти слова. И тебе достаточно выразить желание, чтобы оно было исполнено твоим слугою. Ибо нет для меня большей радости, чем служить тебе, великому господину.

Джехутимес уподобился камышу, который прислушивается к плесканию разливающейся Хапи. «… Лавочник чрезмерно предупредителен, лавочник обещает, не зная, о чем буду просить.