Фарамунд

Или даже сам поеду! Если там будут знать, то сумеют отразить нападение. Возможно, наконец-то погибнет этот безжалостный человек... и тогда эти завоевания прекратятся.

Тревор воскликнул с ужасом:

— Постой!.. А как же твоя клятва верности?

Редьярд ответил с болью в голосе:

— Дядя, мне очень больно и гадко... Но это во мне говорит прошлое. Однако я теперь — христианин! А моя новая вера гласит, что всякие клятвы христианина перед язычником необязательны. Я могу быть верен только самому Господу Богу. И все делать для его величия и славы! Потому я считаю себя свободным от клятв этому Фарамунду.

— Редьярд, опомнись...

Он покачал головой:

— Дядя, это ты опомнись. Он зашел слишком далеко! Он уничтожает любое влияние Рима, а это... это я даже не знаю, как назвать! На величии Рима весь мир держится. Все законы, все правила — все создано в Риме. Без Рима весь мир бы рухнул в хаос. И рухнет, так как варварские орды со всех сторон, как морские волны, бьют в твердыни Рима, подтачивая его несокрушимые прежде стены...

Тревор высвободился из его объятий. Глаза старый воин не поднимал, а когда заговорил, голос был тусклый, изломанный страданием:"

"— Редьярд, я люблю тебя. Ты всегда был мне как сын. Может быть, новая вера и освобождает человека от данных им клятв... Но я, даже приняв такую веру, сам бы не считал себя свободным от клятвы. Ибо ты давал клятву не перед старыми богами, даже не перед Фарамундом...

— А перед кем же?

— Перед собой, Редьярд. Перед собой. А от себя уйти труднее, чем даже от прежних богов.

Редьярд упрямо вскинул голову. Подбородок выдавался вперед, лицо было суровым и решительным, а глаза сверкали огнем новой веры.

— Каждый это понимает, как знает.

Фарамунд принимал присягу в верности, покорности, когда прибыл Тревор. Пыль покрывала его седые волосы и плечи таким слоем, что он казался статуей из серого гранита. Лицо тоже стало серым, только глаза сверкали по-прежнему живо и задорно. А когда проехался вдоль строя молодых воинов, сам помолодел, расправил плечи, смотрел соколом.

Вечером осчастливленный хозяин местного бурга давал пир в честь почтившего его вниманием конунга. Тревор сидел по правую руку, пил и нахваливал, но Фарамунд видел, что старому вояке не терпится сообщить что-то веселое.

В самом деле, Тревор выбрал момент, когда все орали походную песнь, наклонился к Фарамунду, шепнул заговорщицки:

— Рекс, я заметил, что живот вашей жены несколько округлился.

Фарамунд напомнил суховато:

— Супруги, Тревор. Брунгильда — всего лишь супруга.

— Пусть супруга, — согласился Тревор, который не видел разницы, — я хочу сказать, что я замечаю первым то, что другие заметят позже. Так вот, живот вашей жен... супруги теперь несколько великоват. А при ее тонком стане это становится заметно почти сразу.