Фарамунд

Клотильда, служанка Лютеции, а ныне — Брунгильды.

— Не спеши меня убивать, — произнесла она жалобным голосом, — ты горяч и свиреп... но дай мне сказать!

Он смотрел во все глаза. В груди поднялась горячая волна гнева. Клотильда в ночной рубашке, готова ко сну, но широкий ворот запахивает, пряча грудь. В слабом свете лицо выглядит бледным, вместо глаз — темные пещеры, но он чувствовал, что глаза служанки смотрят... со страхом и сочувствием.

— Ладно, — выдохнул, стараясь взять себя в руки, хотя в черепе пронеслись, как сквозь багровый огонь, страшные картины мести. — Что это значит?

Она стояла прямо перед ним, не делая движения ни приблизиться, ни упасть на колени, страшась его гнева. В полумраке лицо белело как сыр, слегка расплывалось, но в темных пещерах глаз слабо блеснуло.

— Мой рекс, — произнесла она тихо. — Ты не должен гневаться... Твоя супруга послала меня вместо себя на брачное ложе! Так делается у франков, когда браки заключаются по причинам... ну, важным для племени, страны. Она остается тебе супругой верной во всех отношениях... Ни один мужчина не коснется ее тела, если тебя это волнует... как всякого мужчину. Ни один владетельный сеньор не сможет склонить ее симпатии на свою сторону, ибо отныне она верна супружеской клятве и договору, скрепленному как перед своим богом Христом, так и перед нашими богами...

Он слушал, грудь часто вздымалась, а ложе внезапно затрещало. Он непонимающе посмотрел на кусок дерева в кулаке. Из деревяшки выступил сок, ложе делали торопливо, из сырого дерева.

Клотильда вздрогнула, когда он отшвырнул выломанный обломок через всю комнату. Глаза его стали безумными. Она в страхе ждала, что он вот-вот бросится на нее, убьет, разорвет надвое,

Фарамунд судорожно вздохнул. Ярость била в череп с такой силой, что он слышал треск костей.

— Я все понял, — сказал он. — Я все понял.

Она помолчала, спросила робко:

— Значит... мне можно послужить тебе?

Он ответил резко:

— Нет!

Она сказала тихо:

— Но мужчины... они не могут...

— Могут, — ответил он горько. — Мужчины могут все. Уходи.

Она отступила, ее пальцы все еще сжимали ворот возле горла. Голос прозвучал совсем тихо:

— Тебе было бы легче, рекс...

— Уходи, — повторил он.

Она отступила еще, сказала совсем тихо, словно прошелестел ветерок:

— Мужскую постель должна согревать женщина...

— Я не меняю любовь на просто женщин, — донеслось до нее горькое. — Уходи, или я убью тебя!

Она отступила в полумрак, он повалился навзничь. Глаза бездумно уставились в потолок. В душе кипела ядовитая горечь, словно грудь наполнили кислотой. В череп мощными волнами стучала ярость, а мышцы по всему телу вздувались горячими волнами гнева, требовали немедленно ломать, убивать, крушить, жечь в огне...

Расплавленная волна железа поднялась к голове.