Фарамунд

Внезапно Тревор, развеселившись, выдернул какую-то хитрую шпильку в башне из золотых волос на голове Брунгильды. У Фарамунда перехватило дыхание. Вся башня разом рухнула, рассыпалась молодым чистым золотом по плечам, спине, растеклась золотой волной, настолько прекрасной, что зал осветился, словно в ней заблистали золотые крылья ангелов.

Брунгильда стала пунцовой от стыда, унижения, оскорбленного достоинства. Глаза ее засверкали гневом:

— Дядя! Как ты осмелился?

Тревор, смеясь, выставил перед собой руки с почти обглоданной костью:

— Только не бей!.. Я хотел полюбоваться на твои прекрасные волосы... и посмотреть, как ахнут другие!

Брунгильда метнула на Фарамунда уничтожающий взгляд. Он поспешно опустил голову, словно это он допустил грубость. Бедняжка не хочет, чтобы ее демонстрировали как козу на базаре, расхваливали ее вымя и позволяли щупать.

Она резко повернула голову, ее длинные распущенные волосы метнулись настолько красивой волной, что у него остановилось сердце, а в груди сладко защемило. А Брунгильда опустила взор в тарелку, слезы закипели в глазах. Как унизительно, как унизительно!

Он поднялась, голову держала гордо. Это выглядело вызывающе, надменно, и пусть все так думают, только она знает, что так удастся не выронить слезы!

— Спасибо за обед, — произнесла она музыкальным голосом, чистым и холодным. — А теперь, дядя, позвольте мне покинуть вас...

Фарамунд перехватил ее убийственный взгляд, брошенный на Тревора. Ты, говорили ее глаза, бесстыдно раздел и продемонстрировал меня этому мужчине, который еще не является моим мужем. Ты опозорил меня, стараясь продать подороже!

После ее ухода все некоторое время ели молча. Фарамунду показалось, что светильники дают меньше света, а за окном спряталось солнце.

Глава 26

Он вскоре ушел, сославшись на необходимость посмотреть, как устроены его люди, а Тревор и Редьярд некоторое время обедали в обществе военачальников Фарамунда. Те вели себя шумно, словно в захваченном гарнизоне, швыряли кости в драгоценный римский щит на стене, который Брунгильда привезла с собой как память об их великом предке Сцеволе, громко хохотали, ссорились, начинали орать песни.

Редьярд морщился, наконец, не выдержал, ушел. Тревора шумное веселье не коробило, но когда вино начало выливаться из ушей, воздел себя из-за стола, отяжелевший, но все еще готовый хоть на боевого коня, хоть в кулачную драку.

Брунгильда рассерженно металась по комнате. Когда скрипнула дверь, она метнула злой взгляд, резко отвернулась, завидев предавшего ее дядю. Тревор ухватил ее за руку, голос был примирительным:

— Погоди! Мне надо сказать тебе пару слов.

Брунгильда сказала гневно:

— Дядя, как ты мог?

— Но ты такая красивая...

— Но как ты посмел?

— Дорогая, надо было.