Фарамунд

 — Счастливой дороги!

Он повернулся и ушел в шатер.

Устрашенный город сдался на следующий день. Фарамунд расставил всюду своих людей, а сам во главе все растущего войска двинулся на юг. Жадное нетерпение сжигало изнутри, он десятками слал гонцов в свою первую крепость, которую все еще называли лаурсовой, и к Свену, где с ними разговаривал Тревор.

В бурге ждали Лютецию, из крепости Свена тоже прискакал гонец с вестями, что вот-вот, что уже, что начались сборы, что госпожа почти готова выехать...

Впереди по низинам клубился туман. Туда спешно мчались всадники, проверяли: нет ли засады, небо затянуто белесой мглой, мир кажется бесконечным, где болота и леса сменяются как дни и ночи.

Он ехал во главе передового отряда, когда впереди заклубилась пыль, передние всадники тут же пришпорили коней и унеслись, пригнувшись к конским гривам.

Громыхало озабочено посмотрел вслед.

— Не чье-то войско?

— Пыли мало, — заметил Фарамунд.

— Такой же отряд, как и у нас?

— Вряд ли. Все привыкли двигаться со скоростью своих обозов. О таких узнали бы за месяц...

От большого пыльного облака отделилось малое, понеслось в их сторону. Вскоре из него вычленились двое верхами, снова неслись наперегонки, загоняя лошадей. Передний еще издали привстал на стременах, заорал, размахивая обеими руками:

— Караван!.. Богатый караван!.. Жирный!

Вокруг возбужденно заговорили, радостно толкали один другого в бока. Громыхало облизнулся, потер руки. Фарамунд ощутил радостное возбуждение. Торговля в этих землях, понятно, идет в пределах города и ближайших сел. Даже города с городами не торгуют. Зачем? В каждом делают для себя все необходимое. А караваны с товарами — это реликты империи, ее ровных удивительных дорог, это разделение ремесел, когда на одном конце империи могли делать самые лучшие в мире мечи, а на другом — женские серьги, но благодаря этим торговцам, дорогам и... безопасности, мечи и серьги равномерно распределялись по всей необъятной империи...

— Не останавливаться! — велел он. — Ишь, пасти распахнули... Со мной поедут только Громыхало и Вехульд.

Унгардлик спросил растерянно:

— Вождь... мы что же, даже не пограбим?

Фарамунд свирепо взглянул в его сторону. Там сразу настала мертвая тишина. Громыхало тронул коня, Вехульд пустил следом, и жеребец Фарамунда галопом пошел вперед.

Далеко на дороге двигались тяжело нагруженные повозки. Около десятка всадников ехали впереди, трое замыкали, еще по два держались по бокам каравана. Когда Фарамунд приблизился, караван обречено остановился. Немолодой человек в поношенной одежде пустил коня навстречу. На его лице Фарамунд увидел тщательно упрятанное отчаяние. С двумя десятками человек немыслимо сопротивляться надвигающемуся войску.

Фарамунд вскинул руку в приветствии.