Сдавайся, это любовь…

Мой взгляд застыл на тумбе, где в ворохе газет, буклетов и квитанций лежал довольно толстый конверт.

Я тихо толкнула дверь в спальню сына, чтобы просто убедиться, что он спит. Мой мальчик…

Подошла, привычным жестом поправила одеяло, пряча от сквозняка старых окон его ноги, полностью заклеенные переводками из дурацких жвачек, что таскает Баранов, пытаясь загладить вину перед сыном. Мне иногда кажется, что он их авансом приносит, потому что никогда не знает, что пропустил на этот раз.

Вчера, например, Антон забыл про сдачу на пояс в школе единоборств, Витька все время крутился, как волчок, пытаясь найти в толпе того, ради кого так сильно старался. Но кроме меня и бабушки с дедом так никого и не нашел. Видела, как в глазах вспыхнула обида, как покраснели его уши, а губы сжались в тонкую нить, словно он изо всех сил старается не расплакаться, и материнское сердце кровью обливалось.

Встала, прикрыла балконную дверь, за которой были спрятаны наши с сыном чемоданы, и на негнущихся ногах отправилась в коридор…

Уголок конверта так зазывно торчал смазанной печатью почтамта, а душа в узел сворачивалась. Предчувствие лавиной жахнуло меня прямо в темечко, а знакомая аббревиатура не оставила ни капли сомнения.

Опека… Опека… Опека…

Это слово билось в голове, пока мозг не очнулся от самого жестокого предательства, что мог сделать муж. Ему все равно на моё рвущееся материнское сердце, ему все равно на психику своего ребенка, ему все равно на весь мир! Главное – его задница, попавшая в очередные неприятности.

– Витя!! – заорала я, вбегаю в комнату сына. – Мы уходим!

– У бабушки поживем, – я быстро одела сына, вытащила сумки с балкона, а после сама накинула плащ прямо поверх халата.

– Мам, тут тёти пришли к тебе…

– Мусь, а Мусь? – тихий шепот вперемешку с частым дыханием щекотал ухо. – Кто он?

– Кто? – я как ошпаренная сгребла плед, пытаясь вспомнить, успела ли я перед сном надеть халат. Чибисов после нашего разговора уснул мгновенно, а вот мне было совсем не до этого: мысли клубком шебуршали в голове, пока в окне не забрезжил рассвет.

– Чибисов этот твой, кто ещё? – Витька хохотнул и абсолютно неподобающе заиграл правой бровью. – Не птица, и ладно.

– Два тебе по орнитологии, – я выдохнула и шлёпнулась на подушку, а потом сгребла своего уже взрослого сына в охапку, прижала к себе и зарылась лицом в его волосах. – Он говорит, что его я теперь. И уверенно так говорит, словно и усомниться уже невозможно.

– А ты что говоришь? – Витька расслабился и великодушно позволил матери расплескать всю любовь и нежность, накопленные за полгода, что не виделись.

– А я говорю, что такого в жизни не испытывала.

– Ты же не про «уф-уф», Мусь?

– Хам и пошляк! – я шлёпнула его по спине, потом смачно чмокнула в шею.