Если ты простишь (СИ)

Раньше я думала, что стушеваться можно только под чьим-то взглядом, но выяснилось — при его отсутствии тоже можно. Даже больше. Я ощущала себя так, будто Вадим плеснул мне в лицо кислотой. Отчаянно хотелось остановиться и расцарапать себе кожу до крови, чтобы избавиться от боли и мучительного зуда во всём теле.

Наверное, как-то так ощущают себя люди, у которых под кожей размножаются личинки насекомых. Расползаются по телу и пожирают изнутри твою плоть, и всё болит и чешется, но ты не можешь понять почему. Ничего ведь не видно, кроме небольшого покраснения.

Так и у меня. То, что щёки пылали, я понимала — ощущала жар на всём лице. Но ведь больше ничего не видно. Вадим не знает, не представляет, как я мучаюсь. Как мне больно. Как я истекаю кровью и гноем, словно смертельно больное животное. Как не могу спать по ночам…

И что я должна сказать и сделать, чтобы он понял, как я жалею?

Что я должна сказать и сделать, чтобы он понял, насколько мне плохо?

Что я должна сказать и сделать, чтобы муж поверил, что я больше никогда его не предам?..

Я поставила чемодан рядом с дверью, на коврик. Сняла сапоги, огляделась в поисках тапочек, но в дежурном месте — в открытой обувнице рядом с двухместным пуфом лазурного оттенка — я их не нашла. Зато нашла на полке шкафа, там, где лежали гостевые тапочки. Обулась и пошла на кухню."

"Квартира у нас с Вадимом четырёхкомнатная. Точнее, это его квартира, я сюда пришла на всё готовое. Комнаты большие, просторные, места много. И кухня тоже большая — почти восемнадцать метров, — с диваном и длинным столом, за которым при желании могли поместиться и десять человек. Но в таком количестве мы никогда не собирались здесь. Кухня была нашим с Вадимом местом для семейных дискуссий, все встречи и празднования проходили в гостиной — самой большой комнате в квартире. Остальные — Аришкина детская, кабинет Вадима и наша с ним спальня, — были гораздо меньше.

Меня по-прежнему колотило так, словно я температурила, и на лбу даже выступила испарина. Я прекрасно знала, что здорова и это чисто психологическое, от волнения и переживаний. Но, господи, как же мне хотелось, чтобы Вадим сейчас меня пожалел! Посмотрел, как раньше, с беспокойством, поинтересовался, как я себя чувствую, а потом дал лекарство и отправил спать. Он всегда относился ко мне как к ребёнку, да я и была ребёнком по сравнению с ним. И дело не только в возрасте — Вадим старше меня на пятнадцать лет, — но и в характере. В отличие от него, я всегда была безответственной. И сейчас, натворив столько всего плохого — нет, даже ужасного, — я отчаянно, безумно не хотела отвечать за свои поступки.