Если бы меня спросили

— Ещё не хватало заразу какую-нибудь подхватить. Его кто только не водит. Там кто только не ездит.

Нет, тварь не боялась, что Вадим её сдаст. Ведь, даже если он расскажет отцу про её диванные посиделки, тот ему или не поверит, или что вернее, оправдает любую её выходку гормонами, а сына обвинит в предвзятости. Даже если Вадим весь дом обвешает камерами, отец не будет смотреть записи и не станет никого слушать.

Борис Воскресенский был умнейшим человеком, талантливым адвокатом, жёстким дельцом, принципиальным руководителем, но, когда дело касалось его жены — глох, слеп, резко глупел и ничего не хотел замечать.

Вадим не понимал отца, но так уже было и не раз.

Было, когда Вадиму едва исполнилось семнадцать, и Ольга стала наводить в мамином доме свои порядки: выкидывать вещи, вырывать тюльпаны, переставлять мебель.

На все жалобы Вадима, вытаскивающего из помойки мамины платья, рыдающего над загубленными луковицами и упрямо возвращающего мамины винтажные стулья на место, отец спрашивал: «И что ты будешь делать в этими тряпками? Хранить? Она не вернётся и их не наденет». Это про одежду. «И кто за ними теперь будет ухаживать? Может, ты?» — это про тюльпаны. «Тебе не кажется, что перестановка никому из нас не повредит?» — про мебель.

А однажды отец сорвался и заорал: «Всё, успокойся! Угомонись, слышишь! Её больше нет! Нет и никогда не будет! И ничто, ни эти тряпки, ни эта рухлядь, ни эти цветы её не вернут. Ей всё это уже не надо. А мы… мы должны жить дальше. Слышишь? Просто должны как-то жить»."

"— Почему вы просто не уехали, не продали дом, не переехали в другой? — спросила его Ирка.

— Я не знаю, — пожал плечами Вадим. — Я был несовершеннолетним, чтобы самостоятельно принимать решения, а тем более указывать отцу, что и как ему делать. К тому же настолько подавлен, потерян и слаб, чтобы бороться с этой тварью, которая его словно околдовала, что даже не сразу понял, что должен бороться. Не ожидал, что он предпочтёт бабу — сыну. Ну и остаться там, где всё напоминало о маме, ещё дышало ей — нам обоим казалось легче, чем начинать где-то с чистого листа, словно съехав, мы бы предали память о ней, ведь это был её дом, а мы не хотели её забывать.

— И тварь тебя победила?

— Тварь готовилась к борьбе, поэтому в итоге победила. А я был юн и наивен, поэтому в итоге проиграл. Сам сглупил и всё окончательно испортил, едва мне исполнилось восемнадцать.

— Попытался её соблазнить и подставить? — догадалась Ирка.

— Увы, — вздохнул Вадим. — Но в итоге получил от отца пощёчину, которую до сих пор не могу простить, и порвал с ним все отношения. Я молча уехал. Он молча остался. С ней.

— А сейчас? — спросила Ирка.

— Я искренне надеялся, что тварь успокоилась, ведь ей больше ничего не угрожает. Они поженились, она, наконец, ждёт ребёнка.