Если бы меня спросили снова

Она понимала, и они с Вадимом обсуждали, что если у Петьки была возможность спастись, то только на рыбацкой лодке, поэтому они и опрашивали рыбаков, поэтому и решили, что будут начинать каждое утро с берега, а после ехать по больницам, пока не обойдут каждую из нескольких десятков.

Зря Ирка думала, что грязно — это то, что она видела на берегу: пакеты, бутылки, пластик, тряпки, гниющие водоросли, рыбьи потроха — всё это плавало в воде и валялось на берегу кучами.

Грязно было на рыбном рынке.

Дохлые акулы, которых разделывали прямо на кафельном полу. Кровь, кишки, вонь, полчища зелёных мух. Несчастные полуживые черепахи, лежащие кверху брюхом на жаре, на улице, и которых иногда поливали водой. Всё это вызывало такое гнетущее впечатление, что Ирка вышла, отвернулась и не могла себя заставить ни повернуться, ни снова зайти внутрь.

Невыносимо хотелось всё это развидеть. И никогда сюда не возвращаться. Но она была здесь не ради удовольствия. Поэтому выдохнула, толкнула зазевавшегося гида и кивнула на вход.

С рынка они, конечно, тоже ушли ни с чем.

Никто на мгновенный успех и не рассчитывал. Но с чего-то нужно было начать, и они начали.

К слову, сомалийцы сами по себе не были злыми или недружелюбными. Может, уставшими, порой хмурыми, но много и охотно улыбались, порой слышались даже дружные раскаты смеха, значит, кто-то шутил. И в целом относились к приезжим доброжелательно, не особо обращая внимание на пять человек с автоматами, что их сопровождали.

Конечно, это Ирка поняла не сразу. В первый день ей было так плохо, что она заперлась в ванной и прорыдала минут двадцать без остановки. Перед глазами стояли и бедные черепахи, и разделанные акулы, и больные дети, истощённые, измученные, угасающие на глазах у несчастных матерей, что они видели в госпитале.

В госпитале, единственном, что им удалось посетить за первый день, тоже никто ничего не видел и никто ничего не знал. Строгие сосредоточенные врачи, собранные доброжелательные медсёстры. Боль, скорбь, страдание. Как везде. Одно слово — больница.

В отличие от Ирки, гид, относившийся ко всему философски равнодушно и даже цинично, заметил:

— Больница — это хорошо. Здесь и накормят, и подлечат. Плохо — там, откуда они пришли.

Голод в стране был проблемой куда более страшной, чем непрекращающаяся война. Хотя сейчас уже стало лучше, как выразился Весельчак. Сейчас уже терпимо.

Ирка не стала расспрашивать, что значит терпимо.

— Дело привычки, — равнодушно пожал плечами гид, имея в виду, что скоро она тоже научится относиться к этому спокойнее.

И через пару недель Ирка привыкла.

Не так чтобы совсем перестала замечать, но как-то приняла каким есть, не пытаясь ничего с этим делать, особенно впихивать в свои представления о добре и зле.

Она стала привыкать.