Есенин: Обещая встречу впереди

И голосом хриплым и пьяным

Тянул, заходя в кабак:

«Прославленному под Ляояном

Ссудите на четвертак…»

Потом, насосавшись до дури,

Взволнованно и горячо

О сдавшемся Порт-Артуре

Соседу слезил на плечо.

«Голубчик! —

Кричал он. —

Петя!

Мне больно… Не думай, что пьян.

Отвагу мою на свете

Лишь знает один Ляоян»…

Вторая зарисовка — в «Руси советской» — также с оттенком скрытой, но явственной иронии:

…Хромой красноармеец с ликом сонным,

В воспоминаниях морщиня лоб,

Рассказывает важно о Будённом,

О том, как красные отбили Перекоп.

«Уж мы его — и этак, и раз-этак, —

Буржуя энтого… которого… в Крыму…»

И клёны морщатся ушами длинных веток,

И бабы охают в немую полутьму…

В «сонном лике» косноязычного красноармейца, прямо скажем, просматривается признак некоторой недоразвитости.

О своём мнимом дезертирстве в Первую мировую Есенин писал неоднократно и с гордостью: и в поэтическом изложении («Анна Снегина»), и в автобиографиях.

С Гражданской было уже сложнее.

В какой-то момент у Есенина прорывается:

…Я тем завидую,

Кто жизнь провёл в бою,

Кто защищал великую идею.

А я, сгубивший молодость свою,

Воспоминаний даже не имею…[78]

Неожиданный поворот!

«Завидую», значит?

О том же — в «Письме к женщине» (1924):

…Я стал не тем,

Кем был тогда.

Не мучил бы я вас,

Как это было раньше.

За знамя вольности

И светлого труда

Готов идти хоть до Ламанша…

Но так ли удивителен этот поворот?

Давайте ещё раз бесстрастно посмотрим на созданное им.

«Песнь о великом походе» (1924) — безусловно героический эпос, но с выходом в пахнущее человеком, частное, тёплое.

Ротный перед боем просит передать его сапоги жене — он, как у Есенина водится, не надеется выжить.

Но случается сражение — и что?

…Удивлённый тем,

Что остался цел,

Молча ротный наш

Сапоги надел.

И сказал: «Жене

Сапоги не враз.

Я их сам теперь

Износить горазд»…

Смерть побеждена и преодолена.

Оказывается, бывает и так.

Ленин (цитируем отрывок из неоконченной поэмы «Гуляй-поле») умер, но пришли его наследники:

…Ещё суровей и угрюмей

Они творят его дела…

В этих строчках часто (и не без оснований) видят точный портрет большевиков — не просто суровых, но угрюмых, злых, творящих (а не свершающих) дела."

"Однако здесь слышится и другой подтекст: если идти смерти наперекор, то только сурово, бесстрастно, победительно — по-другому нельзя. Иначе всё закончится, как у Евпатия, Марфы, Уса, отца Мартына, бакинских комиссаров. Как закончилось у главных для Есенина, так трогавших его исторических персонажей: Разина, Пугачёва и Махно.