Есенин: Обещая встречу впереди

Катаев — участник Первой мировой, неоднократно награждённый за храбрость, затем белый, затем красный офицер — говорит:

— Мы в гостях у моего друга, я тебе вынужден дать пощёчину.

Есенин вскочил и принял боксёрскую стойку.

Катаев тоже поднялся и мигом снёс Есенина с ног, тут же оседлав его, лежащего на полу.

Со стола полетела вся посуда.

Жена Асеева завизжала. Спустя полминуты визг их кое-как остановил.

Есенин, вытирая кровь, поднялся и спокойно пояснил:

— Это ничего. Это мы боксом честно дрались.

Да-да: «Ничего, я споткнулся о камень, / Это к завтрому всё заживёт».

— Уходите немедленно! — потребовала Ксения.

— Да-да, мы на лестнице подождём, — согласились оба.

На лестнице они продолжили драку. Есенин покатился по ступеням, сильно поранив ногу.

Асееву, правда, потом рассказал, что Катаев подговорил маляров, делавших в подъезде ремонт, и те били его всей компанией.

— И ногу, — уверял Есенин, — располосовали стамеской. Чуть не убили.

А вот если бы один на один — он бы Катаева побил.

Пару дней спустя Есенин продолжил счёт на кулачки с русской литературой — на этот раз встретив Пастернака.

Этот Есенина раздражал всегда. Он видел, что перед ним мастер — но совершенно чужой и весь какой-то ненужный, лишний.

Зато Пастернак Есенина обожал.

Дело было в редакции «Красной нови».

Завидев Пастернака, Есенин стал самым навязчивым и наглым образом задираться, крича, что даже Маяковский больше его и талантливее, а сам Пастернак — сорняк, выросший посреди русской поэзии.

Пастернак не то чтобы ответил грубостью, а просто не согласился, за что, по одним воспоминаниям, немедленно получил в челюсть, а по другим — едва не получил, успев перехватить руку Есенина.

Пастернак был, во-первых, высоким, во-вторых — трезвым.

Подбежали Воронский и Казин, начали их разнимать.

Еле-еле развели по углам.

Есенин из своего угла продолжал кричать и браниться."

"Пастернак молчал и раздувал красивые лошадиные ноздри.

Эта короткая даже не драка, а стычка потом в пересказах дополнялась самыми оглушительными подробностями, и все они липовые.

Уставший, раздёрганный, измученный человек бросился на здорового — вот и вся история.

Первому — умирать, второму — жить.

Есенин будто догадывался, что первым поэтом Советской России после него будет Маяковский, а после смерти Маяковского первым, и на официальном уровне тоже, станет Пастернак.

Этих двоих не терпел особенно.

Потому что: я умру — а они чего? Какое право имеют? Пусть знают своё место.

* * *

25 октября большевистский чиновник Христиан Раковский пишет председателю ОГПУ СССР Дзержинскому:

«Дорогой Феликс Эдмундович!

Прошу Вас оказать нам содействие — Воронскому и мне, — чтобы спасти жизнь известного поэта Есенина — несомненно, самого талантливого в нашем Союзе.