Есенин: Обещая встречу впереди

После негромкого — дом полон тёток, а Есенин уже трезв — скандала он опять ушёл.

Днём Толстая записала в дневнике два таинственных слова: «Разговор, измена».

Выше этой записи — ещё две строки текста, которые, кажется, объяснили бы, о чём речь.

Но Толстая, написав эти две строки, тут же тщательно их вымарала.

Ничего не разобрать.

Да и надо ли?

Вечером 9 июля Есенин уезжает в Константиново. Больше некуда.

Провожает его Эрлих.

На вокзале Есенин напишет две записки: Соне и Берзинь. Попросит Эрлиха, передавая их:

— Скажи Берзинь на словах, что я ей верю, очень верю. Но слушаться никого не буду.

Потом добавит по поводу Толстой:

— Я ей всё объяснил.

Что?..

Адресованная ей записка только всё запутывает: «Дорогая Соня, я должен уехать к своим. Привет Вам, любовь и целование».

Любовь? Целование? Привет?..

Это всё?

* * *

В этот константиновский заезд Есенин сделал попытку если не собрать себя, то хотя бы не продолжать бесконечный загул.

Хорошо, что не взял Приблудного и не позвал Эрлиха. Совсем не пил.

Впрочем, и денег не было.

Покатав туда-сюда в голове мысль, у кого бы попросить, скоро понял: выбор минимален.

Можно у Берзинь — но не очень удобно.

К Сахарову не хочется обращаться.

Не Чагину же писать.

У Эрлиха ещё можно было бы — так у него точно нет.

Так что… кроме как у Толстой, особенно и не у кого.

Что бы там между ним и Софьей ни случилось, Есенин был уверен: она его простит, уже простила.

Так ведь было всегда. За пьянство, за брошенных детей, за драки, за измены, за грубость, за бессонницы его прощали все женщины: Изряднова, Райх, Вольпин, Бениславская, Дункан… И Толстая, невзирая на фамилию, попала в те же незримые силки.

Отправил ей телеграмму.

Она тут же переслала 30 рублей: «Сергей, милый, посылаем пока немного денег — сколько есть. Через три дня пришлём ещё. Очень надеюсь, что тебе там хорошо. Пришли хоть несколько слов».

Ходил с отцом на сенокос, вдвоём.

Съездил на два дня с рыбацкой артелью далеко по реке. 20 лет ничего подобного в его жизни не было.

Даже мать немного успокоилась: может, не сопьётся всё-таки?

Отдохнул, похорошел, загорел.

Только константиновский знакомый, соученик Есенина Сергей Соколов запишет: «…было немного странно смотреть на этого до глубины души русского человека, шагающего в модном заграничном костюме по пыльной деревенской дороге».

Быть может, Есенин так пытался вернуть себе уважение земляков?

Словно говоря: я именно тот, о котором вы все слышали. Мальчишка, который выбрался из местной среды, долетел до самой Америки и вернулся обратно, чтобы у всех на глазах пройтись нарядным по большаку. А тот, что недавно в женском платье и в сандалиях плясал, — не я. И ещё, милые, милые крестьяне, я понял, что я другой, не такой, как вы.