Есенин: Обещая встречу впереди

Юрин начал читать.

Есенин в такт размахивал рукой.

Юрин рассказывает:

«…он подошёл ко мне вплотную и неожиданно выпалил:

— Ты русский?

— Да, русский.

— Любишь русских?

Я пожал плечами и нерешительно ответил:

— Смотря кто эти русские.

Но Есенин настойчиво требовал прямого ответа:

— Нет, скажи, любишь русских?

— Русского рабочего люблю, — ответил я опять уклончиво.

Есенина, очевидно, вполне удовлетворил мой ответ, и он, обернувшись к кровати и показывая пальцем на „Комсомолию“, хриплым, пропитым голосом проговорил:

— А чего же вы в „Комсомолию“ насажали одних жидов?

Уничтоженный и поражённый таким оборотом речи, я стоял как вкопанный и молчал. Мне захотелось поскорее отделаться от него и не заглядывать сюда никогда. А Есенин, как ни в чём не бывало, развивал передо мной свою крестьянскую философию.

— А вот я не люблю рабочего. Я — мужик. Если я из окна увижу, что по улице идёт буржуй, я скажу рабочему: пойдём, набьём ему морду, а когда мы побьём буржуя, я скажу рабочему: иди, я тебя не люблю…»

Едва представилась возможность, Юрин ушёл.

Когда они увиделись в следующий раз, было заметно, что Есенин потерял к нему всякий интерес.

Выйдя из очередного загула, Есенин съехал из гостиницы и снял себе комнату у Коли Вержбицкого на окраине Тифлиса, на Коджорской улице, дом 15, никому, кроме Вардина и Васьки, нового своего адреса не сообщив.

Успокоился и вернулся к работе.

Балкон квартиры выходил в сад. Под балконом росла алыча и был разбит цветник.

Почти Персия.

Из гостей принимал только художника Илью Рыженко.

Сам тоже заходил к нему и мог часами смотреть эскизы и рыться в папках с рисунками.

В первых числах ноября на квартире Вержбицкого он напишет «маленькую поэму» «Русь уходящая»:

Мы многое ещё не сознаём,

Питомцы ленинской победы,

И песни новые По-старому поём,

Как нас учили бабушки и деды.

Друзья! Друзья!

Какой раскол в стране,

Какая грусть в кипении весёлом!

Знать, оттого так хочется и мне,

Задрав штаны,

Бежать за комсомолом…

Раскол, упомянутый Есениным, конечно, имел место не только и не столько в стране, сколько в нём самом. За комсомолом хочется — но точно не за «Комсомолией» Безыменского. Отчего же ленинскую победу — которую когда-то принял всем сердцем, а теперь вновь вернул в себе ощущение её величия, — присваивают какие-то другие, вздорные люди?

Зацепка за этническое у Есенина — при нередких, но, как правило, нетрезвых отсылках к этой теме — имела характер почти нервический.

В конце концов, даже автор «Комсомолии» был русский. И Демьян Бедный, вызывавший у Есенина всё более настойчивую неприязнь и не раз упоминаемый в его стихах, всегда в негативном контексте, — тоже русский.