Есенин: Обещая встречу впереди

Написав две очевидно просоветские поэмы, Есенин, образно говоря, не столько менял, сколько подправлял курс, и на этом пути имажинизм ему стал совсем не нужен.

Но он абсолютно не хотел, чтобы имажинизм существовал без него.

Школа появилась вместе с ним и с его уходом должна умереть. Мало ли что учинит эта компания? Им — дурная реклама, а тень по-прежнему будет падать на него.

Какие-то мелкие, накопившиеся за последний год обиды на Толю и Вадима играли здесь куда меньшую роль.

Всё определяла политика.

Личная есенинская политика — безжалостная, как и любая другая.

* * *

После публикации письма Есенина и Грузинова в «Правде» Катя Есенина напишет Гале Бениславской, отдыхавшей в Крыму: «…Мариенгоф сбесился». На другой же день он принёс в газету опровержение.

К неудаче Мариенгофа, в «Правде» работала Софья Виноградская — та самая, из коммунальной квартиры 27. Она разместила опровержение в подвале, петитом, сразу после объявления «Заразные болезни в Москве».

Опровержение гласило: «Нас просят сообщить… что основная московская группа имажинистов остаётся без перемен в следующем составе: Рюрик Ивнев, А. Мариенгоф, А. Кусиков, М. Ройзман, В. Шершеневич, Н. и Б. Эрдман и Афанасьев-Соловьёв».

Кроме Есенина и Грузинова, в списке нет Якулова.

Забавно, что там присутствует имя Ивана Афанасьева-Соловьёва — пожалуй, самого слабого из ленинградских имажинистов, откровенного эпигона Мариенгофа, активно издававшегося в той самой «Гостинице…».

Афанасьев-Соловьёв в ленинградских загулах Есенина почти не участвовал, и это многое объясняет.

Поскольку речь идёт об «основной московской группе», то зачем добавлена его фамилия? Для полноты картины? Но если он попал в список, почему там нет Ричиотти, Шмерельсона, Эрлиха и Полоцкого?

Кажется, ответ очевиден: они бы не подписали.

Старания Мариенгофа были в целом напрасны.

А вот объявление Есенина, подкреплённое подписью Грузинова, вес имело.

Все причастные к литературному процессу выдохнули: наконец-то!

Даже если кто-то и увидел новое объявление, то мог только пожать плечами: пустое всё это — умерли, так и не возвращайтесь.

Всей компанией они не могли перевесить одного есенинского имени.

После выхода Есенина имажинизм так и не удалось по-настоящему реанимировать.

Чтобы окончательно его добить, не понадобилось даже общество «Современная Россия», тем более что в его создание Есенин никакого серьёзного смысла не вкладывал. Едва сдав бумаги в наркомат, он тут же засобирался в поездку, на этот раз не в Ленинград — с этим городом в очередной раз всё стало ясно, — а на Кавказ.

Там ждал Чагин, там были дела у Вардина; но причина была, конечно, не только в этом.

Есенин хотел сбежать и верил, что Кавказ для него станет тем же, чем стал для Пушкина и Лермонтова.