Есенин: Обещая встречу впереди

Оказывается, осталось открытым окно — жара же — и на улице столпились несколько десятков человек, привлечённых громким есенинским голосом.

Ширяевец потом гордился: именно Ташкент первым услышал эту поэму.

Осознавал ли он, что есенинский «Пугачёв» тоже вскормлен, вырос на имажинистских дрожжах?

Есенин, упрямец, на прощание Ширяевцу подписал «Исповедь хулигана» так:

«Я никогда не любил Китежа и не боялся его.

Нет его и не было, так же, как и тебя, и Клюева.

Жив только ум, его я люблю, его кормлю в себе, поэтому ничто мне не страшно…»

Русский ум, вот что. Русский ум может принять и революцию, и имажинизм, и пугачёвщину, и ноги раскорячить до Египта — и выловить из всего этого небывалые поэтические созвучия.

Есенин как создатель национального поэтического архетипа обыграл и Клюева, и Ширяевца, и всех остальных — и по влиянию, и даже в самом элементарном, количественном смысле — в огромное число раз: его читали и продолжают читать миллионы людей, он растворён в русском языке и в национальном характере.

Подтверждает ли это его правоту?

А что ещё должно подтверждать его правоту?

Ширяевец после такого посвящения должен был снова встать на дыбы, но…

Лучшее из написанного Ширяевцем — шедевральный «Мужикослов» (ноябрь 1921-го) — сочинено под умело осознанным, растворённым, но очевидным влиянием «Исповеди хулигана» и «Пугачёва».

Ширяевец здесь освободился от ложной манеры «ой-люли-люли», зато научился по-есенински повышать в стихах голос, переходить с крика на шёпот, жестикулировать.

Он умело пользуется принципами поэтической дисгармонии — не нарочитой, речевой или смысловой, а отвечающей задаче: пропеть мужику отходную и одновременно величальную.

Невзирая ни на что, есенинская поэтическая правда оказалась в итоге действеннее.

* * *

В Ташкенте Есенин пробыл две с лишним недели.

Ночевал в салон-вагоне; утром они с Колобовым брали извозчика и отправлялись либо гулять, либо к Ширяевцу — тот не выходил на работу в те дни, когда договаривался с Есениным о прогулках, обошёл с ним все главные места в Ташкенте, водил к местным художникам и сочинителям.

Посещали узбекские праздники. Признаться, Есенин уставал от шума и музыки; сидел и думал своё: а в Рязани лучше — в той самой, где не показывался давным-давно.

Съездил в предгорья Чимгана: покрытые снегом великолепные вершины, дух захватывает. Смотрел-смотрел — и говорит:

— А вот у нас, в Константинове, на Оке…

Спустя неделю на вопрос, что больше всего запомнилось, вдруг ответил:

— Верблюд.

Помнят: совсем не пил и тогда.

Поначалу угощался пловом, потом даже пожаловался матери Ширяевца Марии Ермолаевне, что привык питаться, как птица небесная, а здесь что-то несусветное творится.