Есенин: Обещая встречу впереди

И что-то ещё такое проделать…

Хотя если выбирать между цирковой работой и военной службой, цирк был предпочтительнее. На войне, в конце концов, тоже на коне и тоже надо крутиться; но в цирке по тебе хотя бы не стреляют.

А если зал смеётся — так от чужого смеха ещё никто не погибал.

Видимо, были какие-то репетиции. Что-то у Есенина получалось: всё-таки в ночное он действительно ходил, пусть и лет десять, а то и пятнадцать назад.

Но о какой-то цирковой карьере говорить не приходится.

Есенин успел отработать три дня, когда на очередной репетиции упал с лошади и серьёзно повредил себе нос.

Контракт был расторгнут по обоюдному согласию.

Никогда и никому он о своём цирковом опыте не рассказывал — знал только Толя и тоже помалкивал; после смерти Есенина не сдержался и вкратце эту историю изложил.

Аукнулась она в том же 1920-м, когда Есенин в компании знакомых зашёл почитать стихи к одному врачу.

Тот слушал-слушал, всё более задумчиво и как-то слишком внимательно, а потом вдруг говорит:

— А что у вас с носом? Не болит?

Есенин, смешавшись, ответил: нет-нет, всё в порядке.

Врач тем не менее не отступил и, выведя Есенина в другую комнату, одним движением вправил ему нос.

Удивлённые знакомые потом ещё раз переспросили: откуда травма-то?

— Да с лошади упал… — сказал Есенин, но подробностей не сообщил.

В цирке ему, должно быть, дали больничный; в общем, он кое-как дотянул до осени, когда советско-польская война завершилась.

Воевать он больше не хотел.

Большевистская власть оказалась не такой «левой», как они — поэты-имажинисты.

Как раз в то время, когда Есенин устроился в цирк, вышла очередная, не сказать какая по счёту, статья в советском издании — на этот раз в газете с нелепым названием «Жизнь труда»: «Наша читающая публика должна, наконец, отнестись к этому делу серьёзно и заявить публичный протест против нашествия в литературу кривляк вроде Есенина и больных людей вроде Шершеневича. Не следовало бы также и советским учреждениям помогать распространению подобных брошюрок. Пусть Есенин и Мариенгоф читают свои стишки в рукописном виде и не утруждают ими ни наборщиков, ни читателей».

Сколько всё это можно было терпеть?

И это дело № 10055, которое никак не закрывалось. И эти перестановки в Союзе поэтов, откуда его вымели…

Но самая большая печаль была, конечно, в деревне.

Есенин саму революцию принимал, как он скажет позже, «с крестьянским уклоном» — более всего он ждал, что главное послабление будет мужику. А что в итоге?"

"Мужику оказалось тяжелее всего. Из привычной немилости он впал в натуральную и обидную нищету. Как же так вышло?

«Дома мне, — писал Есенин 8 июня Жене Лившиц в Харьков, — очень не понравилось, причин очень много, но о них в письмах говорить теперь неудобно».