Есенин: Обещая встречу впереди

8 мая, на другой день после приезда, Есенин читал стихи в «Кафе поэтов» на Тверской.

Предваряя его выступление, на сцену вышел поэт Ипполит Соколов с неожиданной критикой Есенина.

Содержание её сводилось к тому, что Есенин исписался, ворует у других поэтов и никуда не годен.

После него вышел Есенин. Но что-то в тот день не задалось.

Провинциальный пролетарский поэт Дмитрий Мазнин, явившийся с компанией товарищей в столицу и впервые оказавшийся в «Кафе поэтов», сетовал позже на то, что Есенин читал «с самыми чудовищными кривляниями».

Публика реагировала вяло.

Дождавшись окончания есенинского выступления, Соколов снова появился на сцене и довольно резюмировал:

— Теперь вы превосходно видите, как Есенин ворует, да, ворует образы и содержание — у Клюева, у Орешина, у прочих поэтов. Он скоро умрёт как поэт…

Дальше события развивались совершенно неожиданным образом.

Шершеневич, присутствовавший в тот день, напишет, что Есенин выскочил на сцену «молодцевато». Мазнин — что Есенин поднялся «нервными толчками».

Согласно Шершеневичу, Есенин сказал:

— Сейчас вы услышите мой ответ Ипполиту Соколову!

Мазнин даёт иной вариант фразы Есенина:

— У меня есть имя, литературный стаж и достоинство.

Учитывая, что Мазнин писал свою статью через пару дней после инцидента, а Шершеневич — годы спустя, доверимся провинциальному пролетарскому поэту.

Тем более что финал никакой вариативности не имел — Есенин размахнулся и влепил Ипполиту пощёчину.

Зал застыл.

Соколов не двигался.

Повисла пауза.

Сразу стало понятно, что зрители на есенинское поведение посмотрели безо всякого приятия.

Пытаясь отыграть ситуацию, Есенин громко сказал:

— На моём месте так поступил бы каждый!

Находившийся в зале Маяковский громко произнёс:

— Я — никогда б!

Понимая, что на сцене делать больше нечего и аплодисментов не дождаться, Есенин быстро ушёл за кулисы.

На сцену начали подниматься один за другим поэты, обещая, что выходка эта ему с рук не сойдёт.

Даже революционные матросы, картинно держа руку на кобуре, явились, пытаясь разобрать казус по-своему; но на этот раз, в отличие от харьковских уличных чтений, матросы тоже оказались не на есенинской стороне.

Есенин вернулся на сцену, только когда напряжение чуть спало; по крайней мере, часть зала встретила его смеясь — пусть и неодобрительно, но хотя бы добродушно.

— Вы думаете, я обидел Соколова? — спросил Есенин. — Теперь он войдёт в историю русской литературы навсегда!

Характерно, что и на другой день, и на третий люди, желавшие замять конфликт, именно так и успокаивали Ипполита: Есенин выставил себя хамом, а он, Соколов, пострадал за правду и повёл себя по-мужски, не превратив всё в мордобой, и все теперь знают, что Соколов молодец, а Есенин — нет.