Эрагон. Книги 1-4

Храм прямо-таки источал некую неясную угрозу, и по спине у Эрагона пробежал холодок. Храм был похож на затаившегося хищника, ждущего следующей жертвы.

Широкая лестница вела к главному входу в храм, и Эрагон, медленно поднявшись по ней, остановился на пороге. Он не был уверен, что ему можно войти в это святилище. Но любопытство пересилило, и он, отчего-то чувствуя себя немного виноватым, толкнул дверь, и она легко отворилась, даже не скрипнув хорошо смазанными петлями. Эрагон шагнул внутрь.

В храме царила мёртвая тишина, точно в забытой гробнице. Воздух был сухим и очень холодным. Голые стены куполом сходились высоко над головой, и Эрагон почувствовал себя совсем крошечным, не больше муравья. Пятнистые стекла оказались витражами, на них были изображены сцены, символизирующие гнев, ненависть и раскаяние. Лучи света, проникая сквозь наиболее светлые участки витражей, выхватывали из полумрака тяжёлые гранитные плиты стен и мощные колонны, все остальное тонуло в густой тени. Даже руки Эрагона в этом освещении казались темно-синими.

Между окнами-витражами стояли статуи с застывшими, лишёнными зрачков глазами. Эрагон, глядя в эти суровые каменные лица, медленно шёл вдоль центрального ряда статуй, боясь нарушить царившую в храме тишину и стараясь по возможности бесшумно ступать своими старыми кожаными башмаками по отполированным временем каменным плитам пола.

Алтарь представлял собой огромную каменную плиту, лишённую каких бы то ни было украшений. На ней лежал один-единственный тонкий лучик света, и в этом золотистом луче плясали крошечные пылинки. За алтарём виднелись трубы древнего духового органа, уходившие куда-то к куполообразному потолку и открывавшиеся навстречу ветру. Этот инструмент способен был играть, только когда над Драс-Леоной свирепствовала буря.

Из уважения к чужой вере Эрагон опустился перед алтарём на колени и почтительно склонил голову. Он не молился, а просто отдавал честь этому величественному храму множеству человеческих жизней с их радостями и невзгодами, свидетелями которых были его стены, и прихотливому искусству резчиков, украсивших древние камни. «Да, — думал он, — это место запретное». В его леденящем безжизненном прикосновении он чувствовал длань вечности и тех таинственных сил, которым храм служил убежищем.

Поднявшись, Эрагон спокойно и торжественно прошептал несколько слов древнего языка, которым научил его Бром, повернулся, чтобы уйти, и… замер на месте. Сердце в груди бешено забилось.

В дверях храма стояли раззаки и не мигая смотрели на него. Мечи опущены, острые лезвия клинков отливают на свету кроваво-красным. Один из раззаков, поменьше ростом, угрожающее шипел, второй молчал. Но оба застыли, как статуи.

Эрагона вдруг охватила страшная злость.