Эпидемия

Смешно?

Алена окинула его странным взглядом.

— Ничего смешного. Это нормально. Я бы даже сказала, закономерно.

Гарин опешил. Он сбился с шага и, засмотревшись на Алену, наступил в лужу.

— Закономерно? Что ты имеешь в виду?

Алена покачала головой:

— Только то, что ты — человек порядочный. Больше ничего.

— Не вижу связи. Если я порядочный, значит, мне можно изменять?

— Конечно. Только порядочным и изменяют. С мерзавцами этот номер не проходит. Они, как правило, успевают первыми.

— Прекрасно! Это что, богатый жизненный опыт?

— Нет, это просто жизнь.

— Весело, — Гарин внезапно ощутил приступ беспричинной злости. — Весело! — повторил он. — Значит, это жизнь? Значит, ты все воспринимаешь так легко и свободно? Тогда что тебе мешает воспринять все это, — он махнул рукой в сторону «скорой» с включенной «аварийкой», — так же легко и свободно?

— Потому, что это — не жизнь, — ответила Алена. — Это — смерть. А смерть я не могу воспринимать спокойно. Я ведь пока живая.

— Да, ты права, — Гарин почувствовал, как у него начинает болеть голова: справа, позади глаза, боль посылала медленные пульсирующие волны, разбегавшиеся по всему телу. — Ты права, и я не знаю, что тебе возразить. Но мне все равно кажется, что мы должны достать эти документы. Чтобы…

Он сам не знал, зачем им нужны эти бумаги. Просто какая-то непоколебимая уверенность, замешанная на необъяснимом упрямстве. «Это наше, — подумал Гарин. — Родное. Русское. Нас бьют, а мы идем; нас убивают, а мы все равно ползем. И никаких возвышенных идеалов, никаких высоких целей — только упрямство. Сволочное, почти скотское, но — неистребимое. Мы задавили Наполеона, мы забросали своими телами Гитлера, мы вымираем, валяемся в грязи, но не сдаемся, пока не закончится двенадцатый раунд. Сделай — или сдохни! Третьего не дано.»

Ему почему-то вспомнилась одна книга про войну. Там рассказывалось, что гарнизон польской крепости сдался на милость победителю, когда им отключили горячую воду.

А вот в Бресте… И в укрепрайонах под Киевом… Бойцы продолжали сражаться, хотя фронт был уже за много километров от них. Над ними никто не стоял, они подыхали от голода и жажды, кожа грязными лохмотьями сползала с ладоней, сжимавших раскаленные от стрельбы стволы автоматов и пулеметов, но у них даже не возникало мысли о том, чтобы сдаться. Равно как и надежды остаться в живых.

Сделай или сдохни! Но чаще всего одно следует за другим.

Мы вечно ходим по краю, испытывая Его долготерпение. Так почему бы не прогуляться до Савеловского вокзала, коли осталось не так уж и далеко?

Они прошли между двух рядов палаток, стоявших у железнодорожной платформы «Дмитровская». Большинство из них были разгромлены.