Фараон Эхнатон

 — Фараон вдруг заговорил шепотом, очень доверительно, приблизившись близко к своему маленькому, едва заметному подданному: — Бакурро, только мне дано раскрыть тайну его величества отца моего и поведать о ней людям, открыть им глаза и дать им лицезреть деяния его. По ночам, когда все спит, когда спишь и ты, мне является его голос и повелевает сыну своему исполнить волю его в Кеми и во всех землях сопредельных. Да, Бакурро, это говорю я, ибо истинно!

Писца прошиб холодок — такой пронзительный, заставляющий дрожать колени. Его величество вдруг показался огромным, воистину колоссом, упирающимся в небо. Скриб упал на колени и целовал ноги его, и одеяние его, и руки его. Благой бог был милостив: он не отталкивал раба своего, но продолжал говорить:

— Во имя бога моего, отца моего я повергнул во прах множество фальшивых богов. Целое сонмище во главе с нечестивым Амоном, со всеми жрецами их и приспешниками. Я низвел в сточную яму все имена богов Кеми, богов каждого города и всех городов вместе взятых. Растлевавших сердца на протяжении тысячи лет и еще тысячи лет. Я смахнул их, точно старые глиняные чаши, и они разбились вдребезги, и не собрать теперь даже осколков. Это сделал я, вот этой самой рукой, — фараон потряс десницей, — и во веки веков это будет так, а не иначе! Так будет, Бакурро, только так! Сильнее всего свет. И он есть у бога нашего. Горячее всего огонь. И он весь в пламени золота, и золото подобно нестерпимому пламени. — Его величество торжественно прочитал новые стихи:

В сердце его — огонь величавый,

Пламенеющий пламенем вечным.

На челе его — огонь золотой,

Жизнетворный огонь!..

Он не закончил. Фараон схватился за сердце — уже который раз в этот вечер. Виновато улыбнулся:

— Бакурро, почему болит сердце?

— Ты устал, твое величество. Много трудишься.

— Так велит мне отец…

— Он желает тебе долголетия.

— Он огорчится, узнав, что болит сердце.

Фараон сделал несколько шагов. Прошелся еще раз — назад. Вздыхал: глубоко, глубоко.

— А теперь — не болит.

Благой бог был доволен: не болит. Скрестил руки на груди. Уперся в кадык тяжелым подбородком. И, медленно повертываясь на каблуках золоченых сандалий, беглым взглядом осматривал город — творение рук своих. Сделав полный оборот, он сказал:

— Спит. Пойдем и мы спать…

В полдень следующего дня к мосту, перекинутому через Дорогу фараона, стали стекаться сановные люди. Одни из них шли пешком, других несли на носилках. Военачальники прибывали на боевых колесницах. Очень скоро Дорога фараона оказалась основательно запруженной — ни пройти, ни проехать. Только перед самым мостом — свободное пространство: около десяти шагов в окружности.