Фараон Эхнатон

— А теперь, твое величество, я могу сказать лишь одно: туман не только не рассеется, но он окончательно окутает Кеми, и тогда, пользуясь его покровом, нас возьмет под мышки или хетт Суппилулиуме, или митанниец Душратту, или еще какой-нибудь нечестивый азиат. Теперь я это могу повторить даже под пыткой. После того как выслушал тебя.

Фараон махнул рукой. Было что-то безнадежное в этом жесте. А может, это показалось писцу? Все может быть: в этот поздний час, когда болит сердце и тяжесть в голове…

— А кто тебе запретит, Бакурро, повторять правду?

Писец развел руками: дескать, ничего не понимаю….

— А тут и понимать нечего, Бакурро: все они будут рады-радешеньки, если слова твои сбудутся.

— Разве так ненавидят они Кеми?

— Нет, они ненавидят меня!

Фараон произнес эти слова так равнодушно, будто говорил о преимуществах фиников перед винной ягодой или наоборот. И улыбался при этом. Словно следил за боем баранов из Ретену. Или петухов из Джахи. Он сказал это так, точно это ему было известно давным-давно. А сейчас — только повторил надоевшую истину.

— Ты велик, ты очень велик! — искренне произнес писец.

— Тебя так удивили мои слова, Бакурро?

— Твоя терпимость, твое величество. Это она повергла меня в столь сокрушительное недоумение.

— Плохой стиль, Бакурро. Архаики много. Ну кто говорит в наше время «повергла меня»? Пылью древних папирусов отдает, Бакурро. А ведь ты не просто писец, но царский!

Скриб покраснел. Как мальчик. Он поднял руку до уровня своих ушей, поклонился глубоким поклоном:

— Прости меня, твое величество. Я слишком много копаюсь в древних книгах… Это, наверно, очень плохо.

— Отнюдь, — сказал фараон. — Это совсем неплохо. И тем не менее надо оставаться самим собой. Ты меня понял?

— Да, твое величество, понял.

— А теперь о терпимости. Эти люди, — фараон указал широким жестом на дверь, — мои царедворцы — подобны куклам, которых показывают детям на уличных представлениях. Они — без души и без сердца. Это — то самое, что именуется государственной властью. Без них погибнет Кеми. Без них младшие перестанут уважать и слушаться старших. День превратится в ночь, а ночь — в день.

Голос фараона зазвучал твердо, повелительно.

— Нет, — возразил Бакурро, — это как раз то, что нас погубит.

— Что ты говоришь? Разве Кеми существует один год?

— Неслыханной дисциплине…

— … подобной граниту.

— Может быть… Но вспомни, твое величество, об обручах и бочке…

— Бочка держится, пока крепок обруч и пока есть вино или пиво в бочке. Но не дай бог, если иссякнет жидкость: бочка мгновенно рассохнется. Обручи не помогут! И она развалится. Потом и не собирешь ее.

— Но ведь без обруча она развалится еще быстрее.