Фараон Эхнатон

Точно требуется остудить сердце…»

— Значит, так, — сказал пекарь, — его величество сделал выбор. Наконец-то мы знаем, кто его соправитель.

— Как? Разве до сих пор это было неизвестно?

Пекарь тоже удивился:

— А ты что, догадывался, что ли?

— А по-моему, тебе уже все рассказали.

— Ничуть, уважаемый Мааниатон. Я просто полагал, что царица и есть соправительница.

— Послушай, Нефтеруф, это тебе не с обезьянкой дурака валять. Я говорю о вещах более важных. О государственных делах, значит. А ты бог знает куда гнешь. Сразу видать, что ты из болванов.

Нефтеруф чуть не обиделся, да спохватился: разве обижаться человеку маленькому, жалкому по своему положению, какому-то уличному фигляру! (Именно так представился Нефтеруф в свое время с легкой руки паромщика.)

— Почему же я болван, уважаемый Мааниатон?

— Потому что ты — ничто!

— Я, значит, не болван. Потому что кое-что да значу. — Пекарь поразмыслил немножко и сказал: — Но перед семером я — болван. Перед женою его — болван. Перед его величеством — ничтожество, прах его ног. Вот кто я такой!

Пекарь говорил с упоением и о своем ничтожестве, и о своем превосходстве. Это был выходец из немху, из тех самых самодовольных немху, которые почувствовали себя людьми при его величестве Наф-Ху-ру-Ра. Однако они знали свое место. На это им постоянно указывали. В свою очередь, эти люди довольны тем, что могут запросто осадить другого, который пониже их положением.

Мааниатон выпучил глазища. Засопел. Закашлялся.

— Да, да, Нефтеруф, ты — болван. А если поточнее, то и дурак! Скажи, что не так?

— Ты же со мною мало знаком…

Нефтеруф поспешно отступил:

— Я хочу сказать, что ты мало видел, как работаю с обезьяной.

— И это ты называешь работой?

Пекарь презрительно сплюнул:

— Нет, ты больше так не должен думать!

— Повинуюсь, господин Мааниатон.

Пекарь внимательно оглядел Нефтеруфа. Да так внимательно, что у того мелькнула мысль: уж не признал ли в нем Мааниатон аристократа из Уасета?

«… Этот хлебных дел мастер так свободно разглагольствует… Он ведет себя так странно. И не боится ушей своих подмастерьев. Или пекарню эту охраняют сами боги, или ахятский семер в родстве с этим домом? Что касается доносительства, то это, по-видимому, исключается. Ибо сей муж никому рта не дает раскрыть…»

— Послушай, Нефтеруф, — сказал пекарь, прикинув кое-что в уме, — почему ты мне так ужасно нравишься?

— Я? — удивился бывший каторжник.

— Да, ты. Воображаю, какой из тебя получился бы помощник. С твоими ручищами. Да с твоим львиным торсом. Если ты пожелаешь бросить своих обезьян — моя пекарня к твоим услугам.

— Из меня — пекарь?! Да я сроду не видывал, как тесто… — Нефтеруф осекся. Он явно поторопился со своим ответом.