Его заложница

Он прикуривает еще одну сигарету и отдает мне. Беру, затягиваюсь. Слишком крепкие сигареты. Закашливаюсь, но тяну горький дым ещё и еще.

— Психом я был всегда, но мог контролировать себя и держать в руках, — вдруг начинает говорить со мной Арон. — Я был бунтарём, никогда не жил по приказу, никогда не выбирал путь, навязанный мне отцом, противоречил ему, иногда просто назло, чтобы доказать, что свой путь я выбираю сам. В юности и армии был безбашенным, неконтролируемым, но без шизы. Просто бунтовал, показывая свое «я». Потом была военная академия. Отец думал, что в армии меня дисциплинируют и научат исполнять чужие приказы… Хм… — ухмыляется. И я уже понимаю, что этого зверя не приручить. — Потом… Потом горячие точки. Спецназ. Антитеррористические операции… Я наглотался этой войны вдоволь. Такого там насмотрелся, что тошнит до сих пор. Сам уволился, оборвав все связи. Но зверь внутри меня только укрепился, требуя все больше и больше крови. Я справлялся. Был сильнее. Посещал психолога. Вел беседы, принимал препараты, от которых клонило в сон. Настолько опасен я не был, — голос у него хриплый, усталый, но спокойный.

Арон не смотрит на меня, а я рассматриваю этого зверя, понимая, что сама такая же ненормальная, как он. Мне не страшно. Он похитил меня и шантажировал моего отца. Он чуть не придушил меня, а я пытаюсь поймать его взгляд и понять, кто или что так ранило моего зверя. Это клиника… Закройте нас обоих в одной палате с мягкими стенами, и мы будем счастливы.

— А потом я встретил Надю… — Сглатываю. Как говорится: «Все великие войны начались из-за женщин». — Она была… — выдыхает, подбирая слова. Такой задумчивый, словно представляет ее. И меня накрывает ревностью. Вот так неожиданно и неприятно. Я не знаю, кто эта женщина и в каких они сейчас отношения, но по его голосу и интонациям понимаю, что она очень много для него значит. — Она была непосредственная, инфантильная, мягкая, ранимая, уязвимая, как ребенок. Разговаривала с животными и цветами, не ела мясо и поклонялась природе, ветру, солнцу. Нет, не дурочка, — усмехается так тепло и качает головой, словно находится не со мной, а где-то там, с Надей, а я сторонний наблюдатель. — Она тогда меня зацепила, смотрел на нее и поражался, что такие девушки еще существуют. Я грубый, пошлый, иногда жесткий, но она меня принимала таким, какой я есть. Жениться думал…

Он замолкает и снова прикуривает сигарету. Хочется забрать у него эту отраву – слишком много никотина. Но у меня ком в горле. Он любит ту женщину. Арону не нужно мне об этом говорить, любовь чувствуется в каждом его слове.

— А потом… — сглатывает и глубоко затягивается. — Надя покончила жизнь самоубийством. Она повесилась… в нашей квартире… пока я спал.