Его нельзя любить. Сводные

Присаживаюсь в пластиковое кресло на открытой веранде, где стоит буквально три стола, и придвигаю к себе стеклянную пепельницу.

Запрокидываю голову и выдыхаю дым в звездное небо.

Наступает такая тишина, что, кажется, ее можно потрогать руками. Убеждаю себя, что это всего лишь дикое наваждение, приуроченное к тем выстрелам. Моя странная тяга к этой девчонке — всего лишь результат сильной стрессовой ситуации, не больше.

Окончательно убедив себя в этом, поднимаюсь и захожу в темный коридор. Включаю фонарик на телефоне, чтобы отпереть дверь, не сразу понимая, что она и так открыта. Толкаю и замираю.

Глупость сидит на кровати и ревет белугой.

— Чего опять?

Скидываю кроссовки и хлопаю дверью. Ника вздрагивает, поднимает на меня заплаканные глаза и, качнув головой, начинает выть еще громче.

17.2

— Ты издеваешься?

Чем громче я на нее ору, тем сильнее она рыдает. Уши закладывает от этого воя. Я злюсь. Ненавижу слезы. Сегодня они не проходят фоном, а мне бы очень этого хотелось.

— Ты можешь нормально сказать?!

Меня злит происходящее. Бесят ее причитания. Сама она жутко раздражает, настолько, что хочется хорошенько ее встряхнуть, чтобы заткнулась.

Но это лишь верхушка сраного айсберга. Стоит копнуть глубже, и ты сразу почувствуешь всплеск какого-то больного, несвойственного тебе волнения. Дикого страха за эту странную девчонку.

Что еще у нее могло случиться?

Глупость трет лицо и начинает икать. Слова, что из нее вылетают, получаются непонятными.

— Очень доходчиво, — кривлю губы и сажусь с ней рядом. — Ну?

— Я домой позвонила, — шмыгает носом, проговаривая свои объяснения четче.

— Не со своего телефона, надеюсь?

— Нет.

— Отлично, хоть на что-то у тебя ума хватило.

— Ты обещал! — она снова взрывается слезливым воплем и лупит меня кулаком в плечо.

— Поаккуратней, — ловлю ее запястье.

— Обещал без оскорблений, Ян.

— Это и не было оскорблением. Прямая констатация факта, — откидываюсь затылком к стене. — И что там?

— Бабушка… Бабушка сказала…

Все ее слова снова смываются от рыданий.

Самое время сейчас словить дзен и просто дождаться, когда ее истерика закончится. Именно так я и делаю.

Выдыхаю и прикрываю глаза, стараясь пропускать ее всхлипы фоном. На пятой минуте, правда, от этой способности не остается и следа.

Резко подаюсь к Малининой и встряхиваю ее за плечи, как и хотел изначально.

— Перестань выть, — шиплю на нее, практически задевая губами щеку, — хватит, — снова встряхиваю.

Ника замирает в моих руках. Ее тело становится податливым.

Эта странная близость ломает какие-то грани души. Потому что я и сам превращаюсь в ледяную статую. Удерживаю ее в своих руках, лишь немного ослабляя хват пальцев, чтобы не оставить на ней синяков.