Его моя малышка

Но о своём визите, во-первых, предупредит через домработницу или няньку, во-вторых, ни на секунду не опоздает и не задержится, а в-третьих, его не позовёт. И он на эти часы старался уйти из дома. Чтобы её не смущать. А на самом деле — не увидеть. Чтобы случайно не столкнуться, не полоснуть по незаживающим ранам. Он просто пытался теперь с этим жить: с тем, что потерял любимую женщину, жену, ребёнка, и вот-вот потеряет второго. Девочку, что он любил больше всего на свете, свою самую родную неродную дочь. Марина её вот-вот заберёт, и Роман пытался как-то это принять.

— Мне не выиграть этот суд, Алексей, — устало упал он в кресло, тревожно прислушиваясь к бодрому стуку каблучков в коридоре.

— Тебе, конечно, нет. Но для этого у тебя есть адвокат. И он что-нибудь придумает. И хорошо, если все считают, что это будет дежурный, формальный, незамысловатый процесс, но мы то знаем, что ещё поборемся.

— Вот вы где! — распахнула дверь Лиза, словно поймала их с поличным. — Привет, Туманов!

— Елизавета Марковна, — церемонно раскланялся адвокат.

— Как ты сегодня? — поцеловала она Гомельского в макушку.

— А ты? — усмехнулся он."

"Вся затянутая в чёрное от глухой водолазки до туфель, Лиза принципиально носила траур по их погибшему ребёнку. Они съездили на кладбище, она надела чёрное, но никогда Гомельский не видел свою бывшую жену более жизнерадостной. Из неё словно вынули нож, извлекли осколок снаряда, что так долго сидел у неё внутри — ложь, неоплаканная потеря, долг всю жизнь заботится о чужом ребёнке. Всё это зрело в ней как нарыв, но его словно вскрыли, рана очистилась, и Лиза вдруг стала совсем другим человеком. Ну, может, не совсем другим. Но в отличие от Романа, уже переболевшим. И именно она нашла в себе силы ухаживать за ним как за больным ребёнком, когда в первые дни ему было особенно плохо. Именно Лиза сидела у его постели и болтала всякую ерунду, вырывая из той бездны отчаяния и одиночества, в которую он медленно погружался. Лиза держала его за руку, и вела как маяк из океана боли и безысходности, скорби и бессилия, в котором он блуждал, ненавидя всё и вся, и не хотел возвращаться, вела домой, в тихую гавань, назад к самому себе.

Эх, если бы только он оплакивал одно это. Но «она была со мной только ради ребёнка» — именно эта мысль единственной струной теперь была натянута посреди пустоты, что зияла внутри него. И любое движение, выдох, слово, другая мысль словно ударяли по ней, и её звук, пронзительный, громкий, звенящий доставлял ему неимоверные страдания.

Когда первый трёхдневный кризис как-то миновал, в Лизиной трескотне, что воспринималась Романом как помехи, он начал различать слова. А говорила она о том, что он хотел слышать. Его бывшая жена была и здесь, и там. И с ним, и с Мариной.