Мафиози и его мальчик (СИ)

Что будет любить эти деньги, а не его, но остановиться всё равно не мог.

Яр и сам не заметил, когда эта жажда превосходства превратилась в новую одержимость, и вместо очередной аудиосистемы появилась квартира в Ницце. Как он перестал замечать, что творится в этих глазах, потому что желание притащить, подарить ещё что-нибудь превратилось в самоцель.

Зато помнил отлично, как отозвалось болью счастье в глазах Андрея, когда Яр увидел его с другой… С девчонкой. Этого Яр не мог понять. Мог понять, если бы Андрей выбрал кого-то сильнее его, богаче его, надёжней или даже добрее его.

Но девчонка… Это не укладывалось в голове. Это означало, что все его потуги теряли смысл. Что всё, что было между ним и Андреем, не было, не могло быть таким, каким видел это Яр.

Получалось, он не трахал любимую шлюху, а принуждал трахаться чужого, мало в общем-то знакомого ему пацана.

Получалось, что прав был Журавлёв, и всё то лето померещилось ему, а Андрей попросту не знал, как избавиться от него.

Получалось, что бессмысленны были все подарки, потому что Андрей не мог, в принципе не был способен его полюбить.

Это открытие, это счастье в таких знакомых и чужих теперь глазах меняло всё.

Потом случалось, что Яр жалел. Не только о пожаре. Жалел вообще обо всём, что успел наворотить.

О том, что позволял кому-то касаться этого гибкого тела, которое хотел бы спрятать ото всех, не давать не то что трогать, а даже смотреть.

Жалел, что пытался принудить, заставить любить. Жалел, что с самого начала был жесток, и сам не пытался любить.

Жалел о том, что отпустил – или прогнал, потому что Андрей не хотел уходить. Жалел о том, что не смог защитить."

"Жалел о том, что были все те - бессмысленные и внушавшие отвращение тела в его кабинетах, в его машинах, в его кровати – все, кроме того одного, которое он по-настоящему хотел.

Жалел о каждой минуте и о каждом дне - и тут же с необыкновенной неотвратимостью понимал, что теперь уже не сможет ничего изменить.

Он был здесь, взаперти. Андрей – там, по другую сторону колючей проволоки. У Андрея была жизнь.

Андрею осенью исполнилось двадцать семь. Мальчиком его можно было назвать уже с трудом.

Собственно, на мальчишку он не очень-то был похож уже там, на суде – в сравнении с теми шлюшками, что в последний момент кинули его, он вообще казался взрослым мужиком.

А Яр успел забыть уже, что Андрей всё ещё взрослеет, всё ещё растёт. Он замер у него в голове мальчишкой, изгибающимся на мятых простынях – будто на фотографии, которую мог смотреть один только Ярослав. И уже там, на суде, неожиданное несоответствие болезненно резануло по нервам осознанием того, что прошлое не вернуть. Но тогда Яру хватало других проблем.