Хранительница его сокровищ

И откуда взялась, и что делала в катакомбах под дворцом, и откуда про них узнала.

— Рожа не треснет всё это знать? — потянуть время, отвести душу, ругаясь?

Вдруг её найдут каким-нибудь магическим способом?

— Не треснет, — он сощурился и стал на вид ещё более злобным, чем до этого. — Я, знаешь ли, тут главный.

— Повелитель целой одной лаборатории? — приподняла она бровь.

— Я Пьетро Фаро, — сверкнул он глазами, Тьма в них так и плеснулась. — А ты грязная и мокрая нищенка. Одета по-мужицки, по рукам не скажешь, что благородная. Поэтому открывай свой рот осторожно.

Угу, а я невеста Марканджело Фаро, знать бы только, кем ты ему приходишься, думала Лизавета. Но об этом я не скажу, это ни к чему.

— Ты — тёмная тварь. Знаешь анекдот про кривые ноги и завтра трезвый буду? Вот и у нас с тобой так же. Меня можно отмыть, высушить и переодеть. А ты так тёмной тварью и останешься, сколько тебя не переодевай. Только я что-то не пойму, по идее тёмные твари — это покойники. А ты вроде живой. Это вообще как?

— Грязная, и ещё наглая к тому же. Но где ещё найдешь столько силы? Я вообще первый раз вижу, чтобы вот прямо маг жизни. Кто были твои родители?

— Вы незнакомы.

Он замахнулся и Лизавета приготовилась к пощёчине… но ничего не произошло. Он отдёрнул руку и затряс пальцами.

— Тварь, — выдохнул, сощурился, закрутил в пальцах тонкие чёрные нити.

И прорвал её защиту к чёртовой матери. Лизавета прямо физически ощутила, как кокон рвётся в клочья и собирается в его загребущие руки. Она ловила воздух ртом и никак не могла нормально вдохнуть.

— Мать твою… за ногу…! — сообщила первым делом, как вдохнула.

— Не смей говорить о моей матери. И обо мне не смей, — он, по ходу, жрал её магическую силу!

Реально жрал! Стоял, глотал, дышал, усваивал, за брюхо держался. Чтоб оно тебе там поперёк горла встало, чтоб желудок треснул в клочья, чтоб ты подавился, чтоб тебя разорвало!

Аж глаза закрыл, так его вставило. Нелюдь поганый! И улыбается ещё, будто что нормальное съел, вот улыбка-то мерзкая у мужика!

— Ты прекрасна, неизвестная грязнуля, — сообщил он. — А будешь ещё прекраснее, вот увидишь.

Лизавета уже ощущала себя словно раздетой перед ним, в защите-то было сподручнее. И главное, она не могла ничего, решительно ничего. Только продолжать говорить гадости, тянуть время и надеяться на чудо.

— А тебе уже ничего не поможет. Я не спрашивала про ваш здешний конец света, наверное, когда он придёт, праведники воссядут где-нибудь в хорошем месте, и будут на таких, как ты, сверху поплёвывать? Что ждёт тёмных тварей в конце времён, скажи? Не бывает так, чтобы они оставались на веки вечные.

— Ещё и богослов, надо же. Прямо кладезь достоинств.