Хранительница его сокровищ

Какая-то неведомая способность к магии, о которой говорил Сокол, и которую углядела Тилечка, была не слишком-то заметна для самой носительницы. Максимум, который она видела — что магические осветительные шары берутся не из воздуха, а в начале связаны тонкими нитями с кончиками пальцев того, кто их создал, а если нужно, скажем, развести огонь или посушить одежду — там тоже по воздуху стлались тонкие нити, а потом из них выходило что-то.

В сражении же, а в сражения они попадали регулярно, воздух, казалось, дрожал от этих самых разноцветных нитей. Цветных — и чёрных. На вопрос об этих самых чёрных Сокол ответил однозначно — тёмные твари, у них и аура чёрная, и магические действия оставляют такой же след.

Время от времени эти выглядевшие как люди твари пытались атаковать непосредственно Лизавету, но в момент атаки она сама собой покрывалась словно золотым коконом, теперь хоть разглядеть это было можно. И на вопрос, что означает её золотой цвет, ответ был прост — магия жизни. Правда, теоретическая справка об этом виде магии была скупа — более полезно для носителя, чем для окружающих. Здоровье, бодрость, благополучие. Но носитель делится со всем, что делает, на практике это может вылиться и в захватывающую историю, и в удачные пироги, и в особо вкусную похлёбку. И растения у такого мага, говорят, растут — ну да, дома фиалки из крошечных кустиков того и гляди пытались вымахать в небольших слонов. А ещё — помощь целителям во время лечебных процедур, уход за больными и новорожденными. И маги жизни долго живут, и партнёры их — тоже.

Самое любопытное — в чистом виде не встречается. Встречается довеском к каким-то другим способностям. Но никаких других способностей Лизавете не предлагали, более того — такого, чтобы дар проснулся в её возрасте, не случалось. Впрочем, как бы он у неё проснулся раньше? Поэтому как ни крути, а всё равно — непонятная чужеземка.

Но, связавшись с Соколом, непонятная чужеземка нахватала-таки бонусов от его славы. Мальчишки смотрели с восхищением, все шестеро, и стали ещё вежливее. Вечерами никто не ныл умильно — будет ли сказка, а подходили и церемонно спрашивали. Если её не было видно — спрашивали у него. Мол, благополучна ли сегодня госпожа Элизабетта и согласится ли рассказывать. А то, наверное, господину Фалько она уже всё рассказала, ему и нет дела — закончит она рассказ для всех или нет.

Господин Фалько, по обыкновению, смеялся и отвечал, что на длинные истории у них пока нет времени. Вот совсем.

А ещё она взялась петь. В юности доведись до Лизаветы такое помутнение рассудка, она бы сто листов стихами исчеркала, а сейчас стихи не приходили, зато она рискнула взяться за инструмент.