Хранительница его сокровищ

Откуда только она такая взялась? Почему не может ни одеться, как женщине положено, ни на коня сесть, ни вести себя, как должно? И ещё ругается, тьфу! Даже не говоря о том, что нечего посылать его самого куда ни попадя — просто неприлично достойной женщине ругаться, словно девке из рыбацкого квартала!

Или если на языке у неё занятные истории, то и всему другому там тоже есть место? Рассказывать она мастерица, тут уж Астальдо спорить не будет. И говорил уже себе — нечего тут, можно пойти и заняться более достойным, чем слушать всякое, но невозможно же удержаться! Что говорить о мальчишках и служках, они уже с рук у неё едят и в рот заглядывают! Значит, что-то в ней есть, чего он не видит, чего не может разглядеть и понять? Нет, она же обычная, она устаёт — как все, утром хочет спать — как все, любит арро — как обычный человек, ноет, что хочет домой — как обычная женщина, что в ней такого, за что она была избрана?

Впрочем, Астальдо понимал, что не на все вопросы можно найти ответы. На некоторые ответов просто нет, на некоторые — есть, но не откроются ему никогда, а есть и такие, что хоть всем человечеством голову ломай — не дознаешься. И он подозревал, что вопрос о том, за что ему такое испытание, как раз относится к числу последних.

Он вздохнул, поднялся, прочитал краткую молитву на догоревший где-то снаружи закат и пошёл вниз — оттуда доносился шум. Видимо, его неукротимое воинство вернулось домой после успешного похода на ярмарку и хвастается трофеями.

2.23 Лизавета страдает и шьёт

Лизавета лежала в постели и страдала.

Страдала по банальнейшему поводу — её настигло регулярное кровотечение, и принесло все сопутствующие обстоятельства — боль, отдающуюся примерно везде, слабый рассудок — от той боли, и ещё опасение залить кровью всё вокруг к чёртовой матери. Нет, бывало и хуже, и она вообще уже почти забыла, что на свете существует такой досадный момент, её цикл всегда отличался хаотичностью и легко растягивался в большую сторону. Но до того, как несколько лет назад ей в процессе двух полостных операций удалили некоторое количество миом, было намного тяжелее — долго, обильно, болезненно.

Сейчас, надо сказать, организм вёл себя… терпимо. Дал выспаться ночью, и разбудил болью уже перед рассветом. Отсутствие личной ванной и привычных гигиенических средств только добавило красок и без того нескучной жизни. Но ванная как таковая в замке была, даже с горячей водой, также был взят с собой некоторый запас пропаренных льняных тряпок — Лизавета ещё помнила те времена, когда ничего другого в жизни и не встречалось.