Ее последний герой

Дважды вдовец – это уже не шутки, это трагическая судьба. И, быстро собравшись, он укатил в Прагу.

Картина получилась светлая и печальная. В титрах было написано, что он посвящает ее памяти погибшей жены. Это тоже трогало мягкие женские сердца.

Там же, в Праге, в его жизни появилась Магда.

Сыну он привозил красивую одежду и яркие игрушки. Мальчик смотрел на него исподлобья и прятался за спиной тетки. Позже он понял: Элга до смерти боялась, что он заберет у нее сына, и внушала ребенку, что его отец – подлец и виновник смерти матери. Она Городецкого ненавидела и презирала: горя не знает, сплошные любовницы. От сына откупается. На трагедии тоже спекулирует: снял печальный и нежный фильм, трогающий женщин.

Все это было чистейшей правдой. И в Праге ему было хорошо, и по сыну он не особенно тосковал, потому что так и не успел к нему привыкнуть. Все, кроме одного: горе он знал. Вполне.

Он утвердился в мысли, что приносит всем несчастье. Да и одна его мимолетная подруга бросила: «С тобой, Городецкий, неплохо, но с осторожностью надо. Все, чего ты коснешься, превращается в прах или в пепел».

Так что заблуждалась Элга. Впрочем, ей – только благодарность и низкий поклон. Его сына воспитала именно она. Только как…

Роман Городецкого с Магдой набирал силу. Он, слегка утомленный ее темпераментом и экспансивностью, стал подумывать о Москве. А вот она… Все было непросто. Муж знал об их романе, знал и молчал. «У нее, в ее прекрасной стране, были маленькая дочь, рожденная несмотря на категорический запрет врачей. Отличный, богатый, с прислугой дом. Ее имя, наконец. А там, в непонятной чужой земле, – лишь ветреный любовник. И ее любовь к нему. Такая, от которой рвалось сердце. Тоска от предстоящего расставания, недоверие к нему, его раздражительность и даже порою злость. И вся ее уже почти разбитая жизнь.

В Москву Городецкому все же пришлось вернуться. Теперь к нему нечасто приезжала Магда, устраивая себе то командировки, то турпоездки. И все эти годы, как объяснила, ждала от него решения. Решения, предложения, «мужского поступка». Не дождалась. Причин на то было много. Вот только ее они не устраивали.

Она его так и не простила. Только сказала на прощанье:

– Угробила я свою жизнь с тобой.

И шарахнула дверью.

А он, признаться, от этого грохота испытал облегчение. Резко вскочил с кресла, резво прошелся по квартире. С удовольствием выпил кофе. И выкрикнул в тишину тогда еще большой квартиры:

– Свободен!

А пока он так веселился, по широкой московской улице брела немолодая и еще очень красивая женщина, словно побитая собака, волоча за собой чемодан на колесах, и плакала.

– Двенадцать лет! – бормотала она. – Целых двенадцать лет!

Этот подсчет был совершенно точен.