Её несносный студент

А Егор шептал какие-то нежные глупости, вбиваясь в меня с такой силой, что у меня искры из глаз летели.

И я не хочу, вообще не хочу даже думать о том, где он всему этому научился, и о трехлетнем опыте его — я тоже не хочу думать.

Егор тяжело дышит, отстраняется, опираясь на руки, нависает надо мной, рассматривает внимательно мое лицо.

А я не понимаю, что происходит, не понимаю, почему он вдруг остановился.

— Ты чего? Я что-то не так сделала? — спрашиваю, а у самой ком в горле стоит.

И да, я переживаю, несмотря на все его заверения, несмотря на проведенные вместе, незабываемые ночи, я все еще боюсь сделать что-то не так, боюсь его разочаровать. Егор не отвечает, только резко спрыгивает с дивана. И я уже собираюсь подняться следом, но меня разворачивают резко, подхватывают и вынуждают встать на четвереньки.

— Егор…

Я хочу возмутиться, но засранец этот, с замашками диктатора мне не позволяет.

—Тихо-тихо, я хочу на тебя посмотреть, — надавливает на мою поясницу, — расставь пошире ножки, вот так, еще малышка."

"Я, словно в каком-то трансе, выполняю его указания, расставляю ноги, позволяя себя разглядывать, выставляя себя напоказ. И все это так пошло, так откровенно и до ужаса горячо. Я дышу часто, поскуливаю от легких, едва ощущаемых прикосновений пальцев к разгоряченной, ставшей слишком чувствительно плоти.

— Пожалуйста…

— Что пожалуйста, детка?

Я сама не знаю, о чем прошу. И сейчас я готова прибить Волкова, за то, что мучает меня, за то, что явно издевается. И поглаживания его эти легкие меня с ума сводят, превращая одичалую, спятившую самку, пробуждая во мне самые низменные инстинкты.

И когда мне кажется, что хуже уже быть не может, я чувствую прикосновение горячего языка и стону, не в силах сдерживаться.

— Боже.

И в ответ на свой стон слышу, как Волков удовлетворенно хмыкает, довольный собой. Сволочь! Гад! Но как же хорошо, как охренительно приятно чувствовать его скользящий между губ язык. Он уничтожит, просто размажет меня этими порочными, до невозможности горячими ласками. И сквозь окутавшее меня безумие, я слышу, как Егор витиевато ругается, лишь на долю секунды оторвавшись от своего занятия.

— Мокрая, моя девочка, блядь, Александровна, ты нереальная, ты знаешь, и моя.

— Егор, — вскрикиваю, чувствуя, как в меня проникают пальцы.

— Горячая моя девочка, — он бормочет жарко, слегка причмокивая, и пальцами вытворяя нечто такое, отчего я начинаю чувствовать себя текущей, похотливой самкой.

И мне становится совершенно плевать на то, как все это выглядит, на то, как выгляжу я, потому что довольное урчание и пошлости, срывающиеся с губ Егора, пробуждают во мне какую-то незнакомую, темную сущность.

И да, я начинаю стонать, и практически готова его умолять не останавливаться, просить еще и еще.