Первый, случайный, единственный

Он знал Зинаиду Гиппиус только по имени: не успел доучиться до нее по институтской программе, а просто так ее книги в руки не попадались.

– Потому что она считала Чехова таким, знаешь, усредненным воплощением нормы и ничего, кроме сугубой интеллигентности, в нем не находила, – объяснил Саша. – Правильно Бунин про нее говорил, что она совершенно лишена непосредственного чувства жизни! Которым ты полон, – добавил он.

Саша произнес это так, словно Зинаида Гиппиус обидела чем-то лично его, а Бунин лично ему же говорил о непосредственном чувстве жизни.

О жизни, о самой жизни, которую он действительно чувствовал непосредственно, не ощущая между нею и своей душой никаких преград, – Георгий предпочел бы вообще не разговаривать. Лучше уж о «круглой дуре» Зинаиде Гиппиус. Он понимал, что почти санаторное равновесие нынешней ситуации – в чистой комнате, с сытной едой – не может длиться бесконечно, и судьба его скоро решится, и вряд ли это будет положительное решение…

Саша тоже не настаивал на разговорах «за жизнь», но эти разговоры возникали сами собою.

Один такой разговор начался из-за Малика – вернее, им и был начат.

Из всех охранников, которых Георгий за время плена навидался достаточно, Малик был самым приемлемым. Впрочем, Георгий на его счет не обольщался: понимал, что отношение к ним Малика – это отношение хорошего хозяина к своим баранам. Баранов надо холить и лелеять, потому что от них непременно произойдет польза, а когда настанет время этой пользы, их надо без сожаления зарезать или продать. Вот и Малик, если не холил их с Сашей, то, по крайней мере, относился к ним бережно и даже доброжелательно, спокойно ожидая, когда придет время другого к ним отношения.

Раз в день он разрешал им открывать окно, чтобы проветрить комнату, раз в день выводил по большой нужде – для нужды малой предназначались две пустые канистры, а еда, которую он приносил два раза в день, была так хорошо приготовлена, что можно было не сомневаться в ее домашнем происхождении.

И он любил поболтать с образованными людьми. Тем более что Георгий оказался его ровесником, а Саша, хоть и был совсем молод – ему едва исполнилось девятнадцать, – но зато, как говорил Малик, «блистал знаньями». Такое стремление к общению не казалось удивительным. Малик был сообразителен, говорил по-русски не только чисто, но и грамотно, потому что, как он однажды мельком обмолвился, учился в Москве на инженера, но из-за войны не успел закончить институт.

– Вот вы, ребята, на нас обижаетесь… – сказал он однажды, зайдя, как обычно, вечером, чтобы проверить, чем занимаются его пленники.

– На кого это – на вас? – спросил Саша.

– Вы, русские, на вайнахов. Ну, на чеченцев.

– На обиженных воду возят, – усмехнулся Георгий.