Еда и патроны

Подхватил воспаление легких, три недели полежал, покашлял и все. Ну, после смерти отца туговато, конечно, стало с финансами, пришлось мне учебу бросать и на работу устраиваться.

– А чему учился-то?

Стас усмехнулся и покачал головой, как будто сам удивился вытащенному из глубин памяти.

– Изобразительному искусству я учился.

– Иди ты! – Дед аж от стола отпрянул. – Художник, что ли?!

– Да ну, – отмахнулся Стас. – Какой художник? Давно все это было.

– Вот те здрасте! Живой художник со мною за одним столом! – не унимался дед.

– Отец, угомонись, – засмущался Стас. – Мне пятнадцать лет было, когда я последний раз что-то кроме схем и карт рисовал.

– Погодь, – вскочил со стула дед и, тряся указательным пальцем, выбежал за дверь.

Вернулся он с большим листом картона, малость обгаженного курами, стер засохший помет рукавом и торжественно вручил «холст» гостю.

– Во! Держи.

– И что мне делать с этим добром?

– Нарисуй меня, э-э… портрет мой.

– Я ж говорю, – Стас приложил ладонь к груди и медленно, вкрадчиво постарался объяснить: – давно уже…

– Ни-ни-ни-ни-ни, – затряс дед головой. – Хорош отнекиваться. Рисование – это дело такое. Один раз научился и уже не забудешь. Я слыхал. Ну, уважь старика. Чай, не убудет от тебя?

– Зачем портрет-то понадобился?

– Надо. К кресту присобачу, – пояснил дед. – У меня кусок оргстекла заныкан, я под него портрет-то засуну, и отлично будет.

– Как скоро помирать собрался? – поинтересовался Стас.

– Зря шуткуешь. Кому сколько отмерено – это одному Господу известно. А нам остается только быть готовыми. Вот я и готовлюсь. Крест-то уже давно сколотил, имя там вырезал, фамилию, год рождения. Соседям останется только год смерти подрисовать, я договорился уже. Но крест-то, что он о человеке расскажет? Кому эти фамилии да числа интересны? А портрет… ну, вроде как память оставлю о себе. Пройдет кто мимо, посмотрит и скажет: «О, дедок какой-то тут прилег – морда плошкой, нос картошкой». – Дед рассмеялся, закашлялся и постучал себя кулаком в грудь. – Может, и помянет добрым словом."

"– Сопрут твое оргстекло. От креста отковыряют и сопрут. А портрет размокнет с первым же дождем.

– Ну и ладно, хоть чуток повисит, и то хорошо. Нарисуешь?

– Что с тобой делать? Все равно ведь не отвяжешься. Давай уголь.

– Это тебе какой надо? – спросил дед уже у печки.

– Сильно жженый. А лучше два.

– Щас, мигом.

Через минуту Стас уже сидел с листом картона и угольком в руках.

– Влево немножко повернись и замри.

– Ага.

Уголек, шурша, начал ползать по неровному бежевому листу, оставляя черные следы, обозначая контуры головы, размечая линии носа и глаз. Брови, скулы, рот, борода, уши. Все быстрее, все увереннее. Нос, глаза, редеющие волосы. Тени – здесь чуть-чуть, там поглубже.