Еда и патроны

 – Армию с ударным кулаком из сверхлюдей – Старших братьев. И, похоже, ее передовые отряды уже в деле. Грядут большие перемены, большие…

По коридору, нарастая, снова прокатилось гулкое бетонное эхо шагов, и в двери с зубодробительным скрежетом открылось нижнее оконце.

– Нажрались, свиньи? – заботливо поинтересовался кто-то с той стороны, но ответа дожидаться не стал, да и разрешения говорить не было. – Сдавай посуду!

Узники послушно сложили нехитрый стальной сервиз, и Стас выпихнул его наружу.

– Теперь спать! Услышу пиздеж после отбоя – почки высушу!

Оконце закрылось, и шаги удалились под аккомпанемент гремящей посуды.

– Как спать-то будем? – спросил Стас, рефлекторно пробежавшись еще раз глазами по камере и, разумеется, не обнаружив в этом каменном мешке ничего, кроме уже виденной ржавой койки и благоухающей параши – все в единственном экземпляре.

– Сразу хочу предупредить, – ответил Коллекционер, уже устроившись горизонтально. – Я не люблю, когда мне кладут голову на грудь, не терплю, когда сопят в ухо, и категорически не переношу слюнявых поцелуев перед сном, так что ты будешь спать на полу.

– Ну ни хуя себе! – возмутился Стас. – С чего это вдруг?

– Ладно, ладно, тише, не заводись, – прошептал Коллекционер. – В следующий раз поменяемся, но сегодня я не готов. Пол холодный, а у меня плечо что-то побаливает. Тебя, кстати, когда вздернуть-то должны?

Стас, пытаясь не вымазаться о какое-нибудь дерьмо, уселся на бетон и прислонился к стене.

– Послезавтра обещали.

– У-у. И за что же так поспешно?

– Гвардейца убил.

– Неслабо. Как умудрился?

– А тебе не все ли равно?

– Когда жить остается шесть дней, все события, настоящие или прошедшие – неважно, приобретают, как ни странно, совершенно иную значимость, на несколько порядков выше, чем обычно. У тебя нет такого ощущения?

– Пожалуй.

Коллекционер сунул левую руку под голову, задумчиво вздохнул и направил свои желтые глаза вверх, глядя куда-то сквозь влажный, покрытый бурым грибком потолок.

– Раньше мое общение с тобой продлилось бы недолго и закончилось бы отрезанием пальцев, а теперь, видишь, беседую, душу, можно сказать, изливаю.

– Я тронут, – устало бросил Стас, делая очередную безуспешную попытку удобно примостить задницу на бугристом полу.

– Все же странная штука – жизнь. Начинаешь ценить ее только тогда, когда лимит становится известен. Представляю, как тебе должно быть сейчас тошно, ведь один день всего остался. Да… С кем же я трепаться-то буду?

– Удивляюсь, как такого отморозка на месте не пристрелили.

– Так ведь Воздвижение двадцать седьмого. Праздник, – невозмутимо ответил Коллекционер, по-прежнему мечтательно разглядывая небо, скрытое за железобетонными плитами.