На одном дыхании!

Она шумно глотнула раз, другой, потом крепко утерла рот и сказала, глядя на Глафиру пронзительно:

– Ну вот что. Ты, стало быть, сама по себе, а мы, стало быть, сами по себе. Ты, девка, к нам больше не являйся и разговоров никаких не заводи. Это я на первый раз снесла, а что до другого разу, так я тебе предупреждение выношу. Других предупреждениев не будет!

Глафира молчала. Старуха сопела. Телевизор бубнил. В камине потрескивали дрова.

Старуха не выдержала первой:

– Ну что молчишь?!

– Машину вам вызывать? – осведомилась Глафира. – Или еще посидите? Поздно уже!

– Ты дурочку-то не валяй!

Глафира со стуком поставила на деревянный стол свою кружку, о которую грела руки. И спросила, разделяя каждое слово:

– Что. Вам. От меня. Нужно?

Старуха вдруг сорвала с головы платок, взмахнула им, так что Глафира отшатнулась, потом бабка поднялась и надвинулась на нее – седая, страшная, угрожающая.

– Не смей приходить к нам больше! – прошипела она Глафире в лицо. – Не смей никогда, слышишь? И пакостничать не смей! Довольно с нас того, что муженек твой покойный напакостничал! И Марину ты не замай! Она святая, а вы все… сапоги ей мыть недостойны! Христом Богом клянусь, – тут старуха подняла вверх правую руку, – как на духу говорю, еще раз к нам в дом припрешься, убью я тебя! Возьму грех на душу, уж мне недолго осталось! А Бог простит, он-то все видит!

– Вера Васильевна, – выговорила Глафира, стараясь не трястись, – чем я провинилась перед вами?! И перед Мариной?

– Ты-то, может, и ничем, а пес этот, муж твой, он Мариночке всю жизнь изломал, испоганил, сволочь!..

Словно обессилев, старуха повалилась на диван, нашарила заскорузлой рукой платок, стала обмахиваться. Глафира принесла ей воды. Старуха жадно напилась.

– Такую подлость совершить, – продолжала она с отвращением, – и еще столько лет земля его носила!..

– Какую… подлость?

– А такую подлость, после какой люди, у которых совести хоть вот столечко есть, – и она показала на своем мизинце, – в храме Божьем грехи замаливают день и ночь! А пес этот столько лет жил не тужил! Гоголем похаживал, вон домище какой отгрохал!.. А Марина насилу жива осталась, сиротинушка моя! И за всю жизнь ни копеечки, ни пятачка он ей не дал! Все одна, все сама!..

Тут старуха вроде собралась с силами, хотела подняться, не смогла, и только тяжело оперлась о стол, разделявший их:

– Я под дверью стояла, я все-о-о слыхала! Каждое слово твое! И вот те крест святой…

– Подождите, – попросила Глафира, – какое слово?! Что такого ужасного я Марине Олеговне сказала?!

– А деньги кто ей сулил?! Я, что ли?!

Глафира зацепилась за это слово – «деньги». По крайней мере, оно было понятным и материальным, единственным материальным во всей этой истории.