Двуллер-2: Коля-Николай

Впрочем, большинство русских мужей и сами были зэками: свадьба и семейная жизнь, как и воля, были для них приключением.

На всех работах в лагере были только женщины, даже в кочегарке. Зэчки жили стерильным бабьим царством, видя из мужиков только офицеров да еще охранников на вышках. И те, и другие, были предметами нервного женского веселья, а иногда и игривого шутливого обожания – всегда безответного: офицеры и охрана всяких контактов с зэчками избегали – а ну как прознает про эти особые отношения отдел собственной безопасности, вылетишь с непыльной работы на пинках!

О том, что они женщины, оставалось только напоминать самим себе. Из-за этого в ларьке скупали дорогую косметику и дорогие модные журналы. Бушлаты, юбки и платки – это все было темное, одинаковое, зато можно было побаловать себя колготками и бельем. Время от времени над зоной проносились «эпидемии»: то целыми отрядами садились на диету, то так же целыми отрядами решали бегать по утрам трусцой. Начальницы отрядов хоть и постанывали от этих эпидемий, но разрешали – по-бабьи понимали.

Тоску тела кое-как утоляли здесь подручными средствами – вместо фаллоимитаторов использовали электрические лампочки, выкручивая их отовсюду. А вот от тоски душевной спастись было нечем, разве что верой. Многие начинали молиться, читали Библию, ходили в молельную комнату. Но на исповедь, когда приезжал батюшка, ходили единицы.

В женской зоне свадьбу предстояло играть впервые. Ни послужившие уже офицеры, ни посидевшие и поседевшие в тюрьмах зэчки не помнили такого – чтобы к зэчке приехал с воли жених.

Предводительница здешних цыганок Настя, дородная баба лет пятидесяти, с усами и волосами на подбородке, севшая за торговлю героином на много лет, имевшая на своей совести десятки загубленных наркоманских душ, пошла к начальнику колонии и выпросила у него разрешение петь цыганкам на свадьбе. Начальник сначала опасался – еще неизвестно, как расценят в управлении – но потом решился: «Бог с ним, люди же все-таки… – подумал он. – И потом – в первый раз такое, да поди и в последний – когда еще отыщется такой дурак».

Начальник после того, как доложили ему про свадьбу, посмотрел дело Ирины – сидеть ей было еще почти восемь лет. У него было с того дня странное чувство, он все не мог понять: зачем этому парню свадьба? Ждал бы так, а дождался бы – тогда и женись. Или, может, надеются они, что Ирина забеременеет, родит – а там глядишь и будет ей какая поблажка? Но двадцатипятилетний опыт работы за решеткой говорил начальнику, что уловка эта не действует – только тошнее становится бабе: ребенок-то на воле, а она в тюрьме. Начальник вызвал к себе Ирину.

– Доложили мне, что радость у тебя, Радостева… – начал он, усмехаясь получившемуся каламбуру.