Двуллер-2: Коля-Николай

С удивлением она чувствовала, что давно ей не было так хорошо. Она все не могла понять – откуда это чувство, но потом все же поняла: ей уже не надо было ничего выбирать, оставалось только принять то, что приготовила для нее судьба.

Она даже о том, как шел процесс, рассказывала легко – будто это не ее судили. Между тем, суд шел не так хорошо, как хотелось бы. Ольга Радостева припомнила, как во время ссоры из-за найденных письма и телефона Ирина кричала, что убьет Александра, прирежет во сне. Рассказывала так же, что Ирина гуляла, пила, и не раз кидалась на Радостева с кулаками. Момента убийства никто не видел, но так получалось, что кроме нее убить было некому. Иногда она со своего места в клетке перехватывала устремленный на нее взгляд Мишки. По этому взгляду она видела – он ждет, что она скажет про Грядкина. Но она все молчала. Взгляд у Мишки стал сначала недоуменным, потом – враждебным: он понял, что мать заодно с Грядкиным, заодно с убийцей. Ирина поняла, что сын не готов это все принять, что она потеряла его снова. Однако сам Мишка о Грядкине все равно не сказал.

Со временем Ирина стала замечать на себе взгляды судьи – сердитые, презрительные. Ирина поняла, что женская солидарность в этом случае стремится к нулю. Так как Ирина на всех стадиях следствия говорила разное, то судья решила придерживаться тех показаний, которые были даны в первый день. Ирина помнила, что и там она говорила много чего и с тревогой думала, что именно выберет судья. Прокурор в своей обвинительной речи просил девять лет. Ирина в последнем слове вину не признала и еще раз заявила, что это была самооборона. Приговор должны были объявить 29 декабря – в тот самый день, когда они с Грядкиным впервые были вместе. Они с Грядкиным гадали, хороший это знак или плохой. Сходились на том, что хороший – а как же иначе?

– Должна же когда-нибудь начаться белая полоса! – говорил Грядкин. – А то черного уже перебор."

"Утром 30 декабря он по ее виду понял, что белая полоса не началась. Оказалось, накануне ей был объявлен приговор – десять лет. Она сказала ему об этом, когда они встретились все у того же оконца для раздачи еды. Грядкин не знал, что сказать. Ирина, разбитая этим приговором, даже не плакала.

«Сыну будет уже двадцать пять, он уже наверняка будет женат, с детьми. А мне будет глубоко за сорок… – думала она. – Бабушка-зэчка. „Здравствуйте, внучата, а показать вам мои наколки?“.. Господи… За что?»…

31 декабря она по тюремной почте прислала ему известие, что ей вынесли новый приговор – девять лет. «Если они будут по году в день сбрасывать, так я согласна…» – писала Ирина. Но и она, и Грядкин понимали, что никто больше ничего не скинет – и за этот прощенный кем-то почему-то год надо уже Богу кланяться.