Двойная тайна от мужа сестры

Подрываюсь и спешно выхожу из кабинета тестя, спускаюсь вниз, наблюдая, как дети выбираются из-под металлического завала. Рядом валяется старинный меч, шлем, щит с красной и золотой полосами посередине. Кажется, это был рыцарь — антиквариат, так ценимый Стефанией, стоявший на лестничном пролете.

— О господи, беда-то какая, что же это… — причитает, чуть ли не плача, Глафира, помогает мальчишкам отряхнуться.

Те плачут навзрыд, по виду вроде целые.

— Меня же госпожа уволит, сколько ж это стоит? — прижимая руки к груди, ноет женщина, сокрушаясь над разрушенным рыцарем.

Проказники, одержавшие победу над бессловесным железным врагом, сидят на полу и размазывают по лицам слезы. Совершенно неотличимые друг от друга пацаны. Черные макушки, красные свитера, синие джинсы. Две пары карих глаз, смотрящих синхронно то на меня, то на рыцаря, то на сердобольную экономку, которая пытается собрать в кучу поверженного воина.

— Что происходит? — хмурюсь, подхожу ближе, рассматривая эту композицию.

— Давид Эльдарович, — отшатывается от меня Глафира, глаза ее испуганно бегают от меня к детям, и какой-то странный блеск вижу внутри глаз, но сейчас не до этого. — Мальчишки баловались, по перилам скатывались, потом вот — рыцаря уронили. Совсем спасу с ними нет. Я уже не в том возрасте, чтобы с детьми сладить… Ох, простите, что отвлекли… У вас, наверное, работы много.

Со скепсисом смотрю на испуганную работницу, осматриваю пацанов на предмет синяков, но единственная их травма — психологическая, а с такой смотрительницей недолго и трусишками вырасти. И чего так ноет она? Обычные мальчишеские шалости, я и сам в детстве не подарком был. Что ж теперь, в теплице детей, словно цветы, растить?

— Где их мать? Отец? — скрещиваю руки на груди, злясь, что сейчас я вынужден этим заниматься.

Устроили тут детский сад, сущий балаган.

— Так Ева Львовна уехала в дом деда по делам, — растерянно отвечает Глафира, почти берет себя в руки, — а Олег… не знаю, как его по французскому батюшке величать… почти сразу же после ее ухода тоже выехал в город."

"Стискиваю челюсть, злясь на нерадивых родителей, оставивших собственных детей на произвол судьбы. Ладно Олег, по этому сразу видно, что он полный пофигист, на такого надежды нет, но как Ева могла доверить ему детей? Родить от него? Еще больше ярюсь, сжимая кулаки с силой и пытаясь прийти в себя. Тетка отшатывается, подумав, что ей сейчас от меня перепадет. В жизни на женщин руку не поднимал, хотя Милану хотелось голыми руками порой придушить. Впрочем, сейчас не до нее.

— А ты кто? — вдруг перестают плакать пацаны, один из них с любопытством осматривает меня.

— Я? — говорю почему-то хриплым тоном, прокашливаюсь. — Кхм, зовите меня Давид.

— А где Голиаф? — с интересом спрашивает второй.