Двойная взлётная

Может, на больничный уйти? Вот так свалюсь с воспалением легких или бронхитом, отлежусь в своей однушке, хоть коробки разберу.

Что он там говорил про бывшего? Обидел ли он меня?

Я, наверное, не стала бы той, кем являюсь сейчас, не обидь меня бывший, как выразился Шульгин.

О, я влюбилась как ненормальная в него, девочка с периферии, большой город, а тут он, коренной москвич, интеллигентная семья, мама хуй пойми, до сих пор не знаю, профессор каких наук, папа — просто папа, но тоже культурный мужчина.

Мне почти двадцать два, все мечты о небе, а курсы и подготовка стоят бешеных денег. Пашу на двух работах, учусь, скребу, как курочка по зернышку, на свою мечту, по копейке откладывая в банку из-под печенья.

Коленька, как ласково называет его маман, наехал на меня в парке, он с какой-то девицей катался на роликах.

Высокий, слегка худощавый, милая улыбка, в глазах интерес. Ему было двадцать семь, как мне сейчас. Уж впору, наверное, катать коляску, а не баб на роликах.

Не понимала и не понимаю, чем он меня тогда так зацепил. Тем, что тут же отшил свою девушку и начал носить на руках, считая, что у меня точно что-то повредилось при падении?

Или просто пришло мое время совершать глупости, а потом терпеть и послать далеко и подальше? Ведь и не было той любви, о которой все так взахлеб говорят, все эти сказки рассказывают сказочники.

Я давно не верю ни тем, ни этим.

Все было хорошо до тех пор, пока я не познакомилась с маман. Поджатые тонкие губы, придирчивый взгляд, конечно, профессор хуй пойми каких наук желала своему единственному отпрыску другую партию.

Отпрыск думал не той головой, кричал, что любит, наверное, это мне в нем и нравилось, что Коля всегда кричал о своей любви, а потом кричал о ненависти и снова о любви.

Замкнутый адский круг.

Больной, и я чуть не стала такой же ненормальной.

Курапов стоит в двух шагах, руки в карманах брюк, он сейчас не в форме и выглядит проще. Я жду разборок и упреков, слов о том, какая я испорченная и продажная. В конце концов, что шлюха и трахаюсь с пассажирами. Но Дима молчит, лишь смотрит тяжелым взглядом.

— Все, что ты думаешь обо мне. Легче станет. Скажи, какая я.

— Что «прекрати»? Курапов, говори, я не обижусь.

Повышаю голос, двигаюсь ближе к нему. Он напряжен, а меня снова колотит изнутри. Хочется выплеснуть все, что скопилось, или пойти проблеваться, потому что начинаю задыхаться от всего и всех.

— Скажи, что я шлюха, ведь ты именно так думаешь. Ну! Говори!

Толкаю в грудь, а Дима хватает за плечи, встряхивает, в глазах десятки оттенков боли, но уже совсем нет гнева, он лучше меня справляется с эмоциями.

— Дура ты, Крис, я люблю тебя. А ты такая дура.

— Дима, ты в своем уме?

— Нет, давно уже нет.

Долго молчу, перевариваю признание.