Зеркало для двоих

Коротецкий проводил ее встревоженным взглядом, но, видимо, решив, что она направилась в дамскую комнату, вернулся к разговору с Михаилом Михайловичем. Таня села за пустой столик на «непрестижной» правой стороне и уставилась в иллюминатор, за которым поднимались вверх столбики сверкающих пузырьков. На столике уже стояли две тарелки в форме морских раковин, накрытые белоснежными салфетками, два набора бокалов и рюмок и цветы в крошечной фарфоровой вазочке. Деревянная обшивка стен лучилась янтарным смоляным сиянием, а от маленького светильника по белой скатерти разбегался ровный круг света. Тут же подошедший официант предложил Тане коктейль. Она отказалась и снова отвернулась к иллюминатору. Бегущие вверх пузырьки напоминали ей о прекрасной утопленнице Офелии…

Коротецкий подошел минут через пять, сел напротив, но не сказал ни слова. Татьяна боковым зрением видела его напряженное лицо, его постепенно наливающиеся злостью глаза, его плотно сжатые губы.

— Ну что, так и будем молчать? — выговорил он, наконец. — Ты пришла сюда, чтобы портить мне настроение? Что я сделал не так? Не достаточно похвалил твое свадебное платье? Взглянул не так? Сказал не то?.. Понимаешь, мне уже начинают надоедать твои игры в утонченность и удаленность от всего земного. Я чувствую себя рядом с тобой глупым, неотесанным и никчемным. Если что-то не нравится — скажи сразу, но не нужно играть в интеллигентное благородство: «Она посмотрела на него с горькой улыбкой и удивилась тому, как он примитивен, но это была ее судьба…»

Это было так непривычно и так странно, что Таня просто опешила. Наверное, должно было произойти что-то очень серьезное, чтобы Юрий, ее спокойный, галантный Юрий, превратился вдруг в нервного, дрожащего от ярости и обиды человека. Он говорил горячо, но не громко, слова вырывались из его губ со свистящим шепотом. И еще он периодически посматривал куда-то поверх ее плеча.

«Наверное, тревожится о том, как бы на нас не обратили внимания окружающие. Ведь где-то там сидит «Селезнев», а значит, тусуется весь цвет банка», — подумала Татьяна, но вдруг поняла, что Коротецкому не доступна сейчас подобная рассудительность. Видно было, что он злится на самого себя, стыдится своей безобразной вспышки, но уже не может остановиться, как лыжник, несущийся с горы на бешеной скорости.

— Ты объясни, мы так с тобой и будем жить, да? Ты думаешь о чем-то своем, с высот, издалека, а я гадаю, в чем я провинился, пытаюсь понять, какие сложные умозаключения возникли в твоей голове?

— Юра! Юр, подожди, не надо так. Я просто люблю тебя, просто люблю! — Таня, скользнув рукой по скатерти, накрыла ладонью нервные, барабанящие по столу пальцы. Его кисть вздрогнула пару раз и затихла.