Рыцарь умер дважды

Кто ходит туда, о чем говорит, является ли туда Эйриш или прячется там зверем, тенью, духом, — все это я хочу знать: Если проводятся ритуалы, если приносятся жертвы, хоть что-то, — я хочу знать.

— Ты узнаешь, — тихо обещаю я.

Он поднимается, снова идет ко мне. Остановившись вплотную, цепко смотрит в глаза.

— Жанна оберегала сестру. Та ничего не ведала, она слаба и нежна. Скорее всего, появление ее было попыткой передать повстанцам последнюю волю Жанны, больше она не возвращалась. Но если вернется, если светоч призовет ее, — а он может призвать… — Вождь вынимает невзрачное серое перо из собственных волос и дышит на него, затем вручает мне. — Его нужно носить за ухом. Едва девчонка явится, зовите меня. Я услышу и приду. За ней.

Глаза горят, ноздри трепещут. Он чует чью-то кровь. Светоча? Или…

— Зачем она тебе? Ведь она…

Не Жанна. Вождь сжимает мою руку, заставляя крепче сомкнуть пальцы на сером пере.

— Хорошо… — но в горле почему-то ком.

— А теперь я тебя провожу. Жрец уже, наверное, ждет меня.

За спиной вспыхивают зеленым мертвые глазницы. И я устало опускаю веки.

Птица Из-Под Земли стоит там, где обычно ожидают Вождя все, — в большой зале с высоким камином. Жрец чуть склоняет седеющую голову и передает Мэчитехьо кубок — деревянный, не металлический, из каких мы пьем вино. Тот принимает с благодарностью, и оба мы глядим на свои уродливые усталые отражения в алой поверхности. Старик покидает нас.

— Хочешь, я останусь с тобой, Вождь? Для этого ритуала?

— Нет, Белая Сойка. Иди.

Он разворачивается — волосы трепещут в замковом сквозняке, колышутся одежды. Он оставляет меня глядеть на пламя, где нет сейчас никого.

Прежде чем покинуть замок, я отделяю рукоять подаренного Злым Сердцем ножа от лезвия.

Я нахожу внутри маленький обрывок бумаги.

Они все сегодня кричали, что мстят твоим именем. Стреляли из оружия, которое ты так отважно не давала им, но которое как-то попало в их руки. Ты бы не допустила этого, никогда бы не допустила, хотя по Форту гуляют иные речи, и о тебе говорят с еще большей ненавистью, чем раньше. Я не могу этого пресечь. Я все еще лгу своим людям, Джейн, как ты лгала своим. Мы затянули ложь. Как надолго…

Я обвожу последний символ и закрываю глаза. Под веки пробивается зеленый свет, но я не готов, не могу подняться. Губы даже не шепчут молитв. Цепляясь за осыпающееся время, как тонущая в яме крыса, я считаю и с каждым счетом проваливаюсь глубже.

Это началось не сразу, не в бескровную ночь Созидания. Тогда я только увидел в тебе достойного врага, признал ту, кто не отступится. Ты, странная юная бледнолицая, стала частью моего мира, но так же как другие, могла рассыпаться прахом в любой миг. В моем мире не было ничего вечного. Как и во всех мирах.

И все же что-то переменилось.